Благороднейшее из искусств — делать других счастливыми

«It's everything you ever want It's everything you ever need And it's here right in front of you This is where you wanna be»

— Ищейки — основная угроза на данный момент. Специализируясь на поимке особо сильных эсперов они в то же время… Сигма подавил зевок и медленно сложил руки на столе, всеми силами стараясь сохранять на лице выражение спокойного внимания, выжидательной заинтересованности, которую должен был выражать как управляющий казино и союзник Фёдора, только вот теперь почему-то не мог: единственное, что он мог показать искренне, вполне красноречиво выражали за него тёмные круги под глазами и три чашки из-под кофе на столе, которые не успела унести ассистентка. Руки, сцепленные в замок, чтобы сдержаться и не потереть глаза подушечками пальцев. Медленные кивки и взгляды на обычные совершенно фразы Фёдора, которые доходили теперь словно сквозь толщу воды. Он устал. — Наш план относительно Йокогамы переходит в статус ожидания: из-за давления на политиков многие организации заняли место… Устал. У Сигмы всегда были насыщенные дни, часто приходилось работать в нерабочее время, но последние три ночи ему не приходилось спать вовсе, а дела всё не налаживались, а ситуация медленно, но верно выходила из-под контроля. Сигма медленно моргнул, на секунду проваливаясь в сон и заставляя себя проснуться снова. Вести себя так при Достоевском — непозволительная наглость, но встреча началась только час назад, и нужно было пережить ещё столько же, чтобы потом… Пойти работать. Что за дела сегодня?.. Он точно должен был присутствовать на собрании, посвящённой усилению мер безопасности, нужно было переговорить с начальником охраны. После — выйти в игровые залы и на некоторое время занять место дилера, сегодня в казино прибудет какой-то важный клиент и он должен был быть там, он обещал. Потом… — «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, один молодой человек»… Сигма вскинул голову, непонимающе моргая. — Простите? — Ах, ты всё же слушал меня. — Разумеется. Относительно плана… — Не важно, — неожиданно махнул рукой Достоевский. — Сколько ты не спал? — Я спал. Фёдор молча поднял бровь. — У меня есть работа, — зачем-то оправдался Сигма. — Спасибо за беспокойство. Всё в порядке. — Знаешь, Сигма, — со вздохом начал Фёдор. — От моих подчинённых я жду идеала. Ни больше ни меньше. Ты отлично справляешься, и я хочу, чтобы ты работал и дальше. — Да, — откликнулся Сигма, которого от такой похвалы обдало холодом. — Простите. Фёдор повёл головой, предупреждая дальнейшие его слова, и продолжил: — Отправляйся спать. Ты не в состоянии даже выслушать меня. Это неприемлемо. — Но… — И завтра у тебя выходной. Тебе нужно отвлечься от работы. Сигма вскинул голову, наверное, впервые позволяя себе высказать что-то вроде возмущения при взгляде на Фёдора: отвлечься от работы? Даже звучит нелепо, вовсе он не собирался, это ведь его Казино, это… — Это приказ, — добавил Фёдор, видимо, понимая, что ему собираются сказать. — Ты всё ещё мой подчинённый. — Да, — сдался Сигма, медленно выдыхая. — Благодарю за заботу. — Вот и чудно, — сказал Фёдор, поднимаясь. — До следующего раза, управляющий. С плавным хлопком закрылась дверь, и Сигма остался в одиночестве. «Ну, — подумал он, — собрание по безопасности можно перенести, но в игровой зал всё равно пойду. А после… Выходной».

***

Проспать ночь оказалось удивительно приятно: честно говоря, он давно забыл, что значит спать не по пять часов, поэтому положенные восемь показались не то что нормой — перебором. Сигма проснулся в девять, пережил едва ли не паническую атаку от мерзко всколыхнувшегося ощущения: «всё проспал. Проспал работу!», но в остальном ощущать себя выспавшимся и отдохнувшим было прекрасно. Только вот… Даже если он и просыпался отдохнувшим раньше, это было лишь для того, чтобы с новыми силами взяться за работу, а теперь у него, вроде как, был выходной, и… Он понятия не имел, что ему делать. «Отчёт? — подумал он, едва поднявшись и приведя себя в порядок. — Я могу начать его заранее и переправить к концу месяца, я… Что ж, наверное, это тоже считается работой». И хоть письменный стол манил к себе, а бумаги, сложенные аккуратной стопкой, ожидали проверки, Сигма пересилил себя и вышел из комнаты. Фёдор сказал отдыхать. И сказал, что так будет лучше для дальнейшей работы Казино, и ради Казино он готов был поскучать день. Впрочем, спустя два часа бесцельных шатаний он уже не был так в этом уверен: вокруг кипела жизнь, у него было полно дел и возможностей, он мог сделать что-то полезное, в то же время не мог, и это буквально выжигало изнутри. Как раз в этот момент ему и передали письмо. Сигма схватился за конверт как утопающий за круг: письмо от Достоевского — разумеется, только он был консервативен настолько, чтобы передавать письма, и прежде чем вскрыть его, Сигма подумал… Может у Фёдора появились дела и он может не слоняться без дела? Впрочем, надежда так же быстро сменилась удивлением: в конверте обнаружились записка и билет. «Я сомневаюсь в том, что ты найдёшь себе занятие, — сообщалось ровным острым почерком. — Один из твоих союзников сегодня ставит представление. Не спрашивай. Возьми билет и сходи развлечься. Человек, передавший его, доставит тебя куда нужно». Сигма убрал записку и достал яркий билетик с вычурным шрифтом и изображением красно-белого шатра. Цирк «Солнечный путь». Он вздохнул и аккуратно сложил билет в карман. Что ж… Может это будет не так уж и плохо.

***

О Гоголе он знал не так уж много: знал примерно суть его способности, знал, что он союзник Достоевского, но ничего больше узнать не удалось. Справедливости ради, он не слишком-то интересовался. Виделись они два раза, в общей сложности минут на семь, тем не менее, даже этого короткого времени хватило для того, чтобы узнать, что эспер искрит безусловной энергией, увлекается фокусами и обожает цирк. Но чтобы самостоятельно ставить представление?.. Сигма коротко поблагодарил водителя и выбрался из машины, неловко разглаживая собственный плащ. Он не так часто покидал небесное казино, нечасто выходил в люди вне рабочего дня и понятия не имел, как вести себя здесь, в ярком городском пространстве со стремящимся в одно место людьми, впрочем… один из главных навыков управляющего казино — умение держать лицо. И он мог это. Мог, несмотря на это странное волнение, которым искрилось само пространство, лишая его спокойствия, казалось, на физическом уровне. Он прошёл по узкой лестнице, пересёк коридор с шахматной черно-белой плиткой, прошёл мимо стаек продавцов и детей, толпящихся в очереди за сладкой ватой и завернул наконец в нужную дверь, выбираясь к арене. Найти собственное место оказалось не так сложно: Достоевский каким-то образом сумел получить билет на первый ряд, и, хоть Сигма не был уверен в этом, но казалось, что это было лучшее место в принципе: ровно посередине первого ряда самого удачного сектора. Он осторожно прошёл мимо сидящих людей и аккуратно опустился на своё место. Ждать чего-то тоже было странно: он был пунктуален от природы, все его дела шли строго одно за другим и не выбивались из расписания, в свободные минуты он мог отдохнуть, но вот так ждать чего-то в незнакомом месте… Он не мог припомнить ничего подобного. Но всё же что-то в этом было. Что-то по-своему неуловимое и удивительное, разжигающее собой слабый огонёк волнения — не прохладного и неприятного, как перед важными рабочими делами, а какого-то иного, рождённого этой шумной странной суетой. И с тем, как сектора постепенно наполняли люди, с каждым из трёх звонков, сообщающих о скором начале, с тем, как ускорялись отработанные движения рабочих, готовящих сцену, это волнение только росло. А потом вдруг погас свет. И… Началось. Он появился в центре сцены из темноты, казалось, зажёгся вместе с лучом прожектора, и Сигма при всём желании не мог понять, использовал ли он свою способность при этом. Одет Гоголь был соответствующе: привычный цилиндр, чёрно-белые широкие штаны, рубашка и жилет, трость в руках. — Дамы и господа! — звучно объявил он, и Сигма почувствовал, как по спине пробежала стайка мурашек от этого яркого, солнечного голоса. — Мы рады приветствовать Вас в «Солнечном пути» — места веселее вы не найдёте во всей Йокогаме, а если разочаруетесь — мы вернём Вам деньги! Что ж? Давайте начнём наше шоу! Парень хлопнул в ладоши и тут же растворился в темноте, угас вместе со светом прожектора, и уже через секунду, когда арену осветили яркие лампочки, его уже не было. Грянул оркестр — музыканты в верхней лоджии, обрамлённой маленькими огоньками лампочек в темноте, задали ритм, и представление началось. Снова оказался на сцене Гоголь, изящно откинул собственный пиджак и представил вышедших артистов. Сигма никогда не был в цирке и не вполне понимал его суть. Он не привык радоваться наружу, не умел веселить других, и происходящее было настолько далеко от его привычных интересов, насколько возможно. Но… Он обожал профессионализм. А Гоголь, даже несмотря на то, что занимался совсем не близкими ему вещами, умудрялся делать это так хорошо, что это не могло не найти отклика. Он вёл шоу, шутил шутки, вклинивался между номерами, комментировал происходящее, представлял артистов, он был везде и всюду, и Сигме казалось, что никто из выступающих не мог затмить эту энергию и свет. Конечно, они все были отличными артистами: акробаты, воздушные гимнасты и дрессировщики, балансировщики и метатели ножей — никто из них не ошибся ни разу, все трюки выполнялись идеально, ровно и правильно, чего и следовало ожидать от цирка, в который отправил его Фёдор, но… Всё же у него замирало сердце только от Него: от яркой энергии, напора, с которым он делился радостью, искренней улыбки и заразительного смеха, от того, как изящно и легко он поводил бледной кистью, ловя с десяток шариков, которыми жонглировал, от того, как приподнимал цилиндр после аплодисментов, всё это заставляло его задерживать дыхание почти так же как во время выступлений акробатов, только вот они летели вниз с огромной высоты без страковки, и сердце замирало от страха, а с Гоголем… От одной только его улыбки. Но вот он ушёл, уступил арену дрессировщику львов, и Сигма смог ненадолго выдохнуть, оторвать руку от груди, где под одеждой трепыхалось сердце, и немного подышать, попытаться расслабиться и прийти в себя. Ненадолго — потому что едва номер закончился, он появился снова, теперь с новым трюком. Теперь надолго. — Спасибо! Да! И Вам тоже! Итак, идём дальше! Для следующего моего номера мне нужен доброволец! — объявил парень, и сотни рук взметнулись вверх по всему залу. Сигма осмотрелся и неловко зажал ладони между коленями, вновь переводя на него взгляд. — Хм-м-м, так-так, что тут у нас? Давайте-ка посмотрим, — тянул он, расхаживая по арене, и даже несмотря на клоунский костюм, манеру поведения и общий антураж, Сигма мог поклясться, что не видел в жизни никого красивее и грациознее. — Мне нужен особенный ассистент. Кто-то… О! Кажется я нашёл себе идеального помощника! — воскликнул Гоголь, и вдруг развернулся, посмотрел прямо на него — так резко, словно и не обводил взглядом толпу, словно решил уже давно, и… — Не согласитесь ли помочь? Сигма распахнул глаза, пытаясь вернуть перебитое дыхание и нервно убирая прядь волос за ухо. На всякий случай обернулся, проверяя, к нему ли обращаются, но ошибки быть не могло, и Гоголь смотрел прямо на него. «Он помнит меня? — пронеслось в голове, — помнит, что мы работаем вместе? Почему он?..» Но времени на обдумывание не было. Гоголь изящно поклонился, протянул ему руку, завёл вторую за спину — спокойным, театральным жестом, не отрывая от него взгляда, и Сигме ничего не оставалось, кроме как медленно вложить ладонь в его руку, подняться и шагнуть навстречу, словно дичью, завороженной хищником. Хотя Гоголь совсем им не казался: рука даже сквозь тонкую перчатку отдавала теплом, шагал он со спокойной уверенностью, игнорируя многотысячные взгляды и перешёптывания, вывел его из темноты зала на свет. — Дамы и господа! — звучно заявил Гоголь, остановившись посреди сцены и всё же выпуская его руку, разом возвращая ощущение нереалистичности и неуместности его на этой сцене. — Сегодня мы покажем Вам нечто особенное! «Он использует людей из зала для большей вовлечённости зрителей в шоу, — понял Сигма, послушно остановившись рядом с парнем, пока тот представлял зрителям будущий фокус. — Хороший ход. Забавно, прежде я думал, что это специально обученные люди на местах зрителей». Он снова растерянно глянул на парня: интересно, был ли шанс того, что Гоголь ошибся? Выбрал его случайно вместо того, кого должен был? Впрочем, это очень вряд ли, ведь он держался так спокойно и непринуждённо. — Начинаем наш сеанс волшебства! — возвестил Гоголь, лёгким движением головы сбрасывая с неё цилиндр, перекатывая его по предплечью и ловко подхватывая пальцами. — Моя шляпа пуста? Зал отозвался ответным рёвом, и Гоголь ещё раз продемонстрировав цилиндр залу, развернулся к нему. — Мой ассистент! Подтвердите! Сигма осторожно принял шляпу в руки, заглядывая внутрь с искренним интересом: никакого двойного дна, ни намёка на обман. На всякий случай провёл пальцами по приятной поверхности, обводя чёрно-белые треугольники и вернул Гоголю. — Шляпа действительно пуста, — подтвердил он с улыбкой, потому что не мог не улыбаться теперь, когда был так близко к нему и буквально кожей чувствовал плещущее в голосе веселье. — Чудесно! — воскликнул Гоголь, с улыбкой провертел цилиндр в руках и изящным броском вернул себе на голову. — Но это моя шляпа, а потому в ней может оказаться всё, что я могу придумать! Чего желает мой ассистент? Сигма растерялся. Он серьёзно? Попросил назвать, что угодно и готовился достать это из шляпы? И как ему нужно было поступить? На что рассчитывал Гоголь? Ему стоило попросить что-то, что точно оказалось бы у фокусника, или… — Ох! Мой милый помощник растерялся? — склонил голову Гоголь. Зал почему-то захлопал, и парень снова поглядел прямо на него, и улыбка, которая и без того не сходила с его лица, приобрела какой-то новый оттенок — так не улыбаются напоказ, такое всегда обращено к кому-то одному и стоит куда больше всего остального. — Не бойся, Сигма, — прошелестел он, и Сигма понял, что это тоже — только для него, словно вокруг — не море людей, словно на них не направлены все взгляды арены. — Ты не должен думать о том, что есть у меня. Скажи то, чего хотелось бы тебе самому. Гоголь отвёл взгляд, вернулся к общению с толпой, и Сигма неосознанно потянулся рукой к груди, пытаясь взять себя в руки, выдохнуть и собраться. — Итак? — Я… Я бы хотел печенья? — предположил Сигма, внимательно глянув на парня: не ошибся? Не испортил ему фокус? Но Гоголь лишь хлопнул в ладоши. — Печенье! — возвестил он, привычным жестом скидывая с волос цилиндр. — Мой помощник сегодня не завтракал? Сигма, уже готовый оправдываться, лишь удивлённо выдохнул, потому что Гоголь вместе с этим опустил тонкую кисть в шляпу и достал… Блюдце с печеньем?.. Три маленьких бисквитных кружочка, посыпанные шоколадной крошкой и орехами Гоголь протянул ему на крохотной тарелочке, сверкая прежней улыбкой. — Пожалуйста! Сигма растерянно уставился на угощение, и, наверное, его лицо в полной мере передавало всё его изумление, потому что зал взорвался аплодисментами и рёвом, и даже Гоголь, кажется, позволил себе ещё одну личную улыбку. — Но… Как? — Фокусник не открывает своих секретов, — подмигнул ему парень. — Кушай скорее, или не веришь, что оно настоящее? — Верю, — выдохнул Сигма. Гоголь улыбнулся чему-то своему, поднял цилиндр вверх, постучал по нему тростью, выпуская наружу стаю белых голубей — по его словам то, чего хотелось ему самому, а потом объявил об окончании своего выступления, ведь нужно делиться временем с другими. Зал изумлённо выдохнул, а через секунду взорвался новыми аплодисментами. Гоголь вскинул голову, щурясь от яркого прожекторного света, и улыбнулся, снова — как мог только он один, улыбкой, от которой перехватывало дыхание и замирало что-то внутри. Сигма смотрел на него и не мог отвести взгляд, и во всём этом ярком безумии в самом центре арены, окружённый ревущей толпой и аплодисментами Сигма видел только его улыбку. А потом Гоголь взял его руку в свою и поднял вверх, заставляя толпу реветь ещё больше, и жар от его ладони после ещё много дней отдавал приятным теплом. Но пора было уходить. Гоголь снова подал ему руку, по-джентельменски вернул на его место в первом ряду. И это было так кстати, потому что Сигма, напрочь оглушённый новыми чувствами, потерянный во времени и пространстве, не видящий ничего, кроме его света, никогда не смог бы преодолеть это расстояние и вернуться сам. — Спасибо за помощь, — шепнул ему Гоголь, едва он опустился в своё кресло, изящно повёл кистью, и в руке мгновенно появился яркий букет, а Сигма… Он уже не задавался вопросом «как»? Не всё ли равно, если даже оно просто без каких бы то ни было причин существовало в реальности? Делало её лучше, ярче и светлее? Нужны ли были для этого причины и объяснения? И если Гоголь со своими театральными жестами, смеющимся взглядом и лучащимся теплом голосом дарил ему цветы — настоящие цветы, разве было что-то важнее этого?..

***

Он вышел в ночь, выпадая из яркого вычурного мира веселья в настоящий, наполненный шумом города, сигналами машин, спешащими людьми и светом фонарей, без малейшего понятия о том, что происходило, с чувствами, которые он не знал, куда деть. Теплом, которым поделился с ним парень. Букетом, который приглушал грохот его сердца. Без малейшего понятия о том, что ему делать и как жить дальше без этого света. Но это решилось так быстро от одного голоса за его спиной, от встречи взглядами, когда Гоголь, вышедший из цирка, остановился с ним рядом. — Чудесный сегодня вечер, а? Просто замечательный для прогулки! Сигма улыбнулся, с готовностью беря парня под руку. Вечер действительно был замечательным.