Матерь богов

— Что это? — смеется Мари из ванной. — Ты. — Я так сзади выгляжу? Так и выглядит, как три моих росчерка пальцем по запотевшему зеркалу — левый контур тела, правый, и линия меж ягодиц, переходящая в ноги. — Красиво ты сзади выглядишь, родная. Настолько красиво, что я рисую её везде. Не могу не рисовать. Мари такая прозрачная, акварельная — и с задорной гуашевой кляксой рыжих волос и брызгами веснушек на плечах. Боттичелли бы позавидовал. Нос щекочет ароматом крема для тела — земляника со сливками — это Мари садится на матрас рядом со мной. Она похожа на свежевылепленную мягкую булочку — белая, воздушная, широкобёдрая. Настоящая матерь богов. Опрокидываю Мари на спину и забираюсь сверху. У неё глаза цвета перезрелого гороха, с рыжими крапинками — даже тут веснушки. А кончик носа обгорел — всего за один солнечный петербургский день. Целовать её губы — всё равно, что утопать в перине. Мари податливая — веди её, как хочешь: хоть нежно и невесомо, хоть глубоко и жадно, можно даже грубо… Но разве можно остановиться только на губах, когда у неё всё тело — сплошная эрогенная зона: шея, уши, плечи, соски, даже сгибы локтей. Обнять её за мягкое бедро, уткнуться в него лицом и забыть обо всём на свете. Кожа нежная, тонкая — как лепесток белой розы — даже чуточку сильнее поцеловать страшно, чтоб не оставить засос, а хочется же укусить — кажется, она сразу растает во рту, как сладкая и воздушная сахарная вата. Кончиком языка касаюсь её губ — тех, что между ног — и Мари вся подрагивает в ответ. Раскрываю их, пробую на вкус — кожа, гель для душа, её смазка — и низ живота будто гладят изнутри. Мы вместе уже целый месяц, а я никак не устану изучать её — каждый раз, как впервые. Я помню все её трещинки, узнаю на ощупь языком, с закрытыми глазами. Играю с крошкой-клитором кончиком языка и чувствую, как бедро Мари под моей ладонью медленно покрывается мурашками. Переключаюсь с клитора обратно на губы — их можно и посильнее: гладить, расслабив язык, снизу вверх. Вкус её смазки так заводит, что в ушах шумит; поддаюсь соблазну и языком толкаюсь в её вагину. Хочется нырнуть в неё — целиком, с головой. Любовь идёт по трубам, откройте кран — у меня между ног водопад. К себе даже не прикасалась, а теку сильнее, чем Мари… Рука сама привычно находит и теребит клитор, и всё тело сладко отзывается — каждое движение, как маленький оргазм. Нельзя отвлекаться, Мари важнее. Она хорошо возбудилась, цветом стала — как спелая малина. Можно переходить к главному, ласкать интенсивнее, ритмичнее. Напрягаю язык, лижу пожёстче — как она любит, чуть правее клитора. Мари точно нравится: она постанывает, инстинктивно подаётся мне навстречу, сбивает с темпа — и мне тут же приходит в голову мысль: — Сядь мне на лицо. — Точно? Я же тяжёлая… — Не тяжёлая, садись. Мари похожа на матрёшку — она так же краснела, когда я впервые ласкала её рукой. Будет после меня совсем испорченной девчонкой. Ложусь на спину и подманиваю её к себе — по лицу вижу всю её внутреннюю борьбу: и смущается, и хочет, и боится не послушаться. Ни слова больше ни говоря, она неуверенно забирается на меня. Да, она тяжёлая — но ей об этом знать необязательно. Глажу рыжие завитки на лобке, сдвигаю кожу вверх, приоткрывая клитор, прижимаюсь к нему губами — и задыхаюсь от нежности… Подталкиваю её легонько, чтобы двигалась сама, но Мари то ли не понимает намёка, то ли просто скована. Приподнимаюсь ей навстречу, плотно прижимаюсь языком к её клитору, двигаю головой вверх-вниз, вверх-вниз. Мари стонет — удивленно и громко. Беру её покрепче за талию, почти заставляю двигаться мне навстречу. Мари не сразу, но начинает шевелиться сама. Зажата и стесняется. Слишком много у неё в голове глупых страхов, барьеров. Отругать бы — чтоб отпустила себя, раскрепостилась… Терпение. Надо проявить немного терпения — быть чуткой и настойчивой, не торопить и помогать ей: лизать посильнее, сначала в такт, чтоб она привыкла, — потом немного ускориться, и она последует. Нет вокруг ни времени, ни пространства — только я и моя Мари. Мари расслабилась, осмелела: упёрлась в стену руками, ритмично двигает бёдрами, тяжело дыша. Шлёпаю её, подгоняя, и она послушно движется ещё быстрее. Давай, моя девочка, ну же… — Рита, я… Я сейчас… О-о… Наконец-то ей совсем сорвало башню: вцепилась мне в волосы и трахает мой язык. Её стоны рвутся наружу сквозь сжатые губы, я чувствую, как она вся дрожит, напрягается… Жаль, у меня нет третьей руки, как у шамана, — кончила бы сейчас с Мари вместе. Мари устало нависает сверху, навалившись на стену, переводит дыхание. У меня между ног всё горит, но не хочется её тревожить. Очнувшись, Мари ложится рядом. Её мягкая плотная грудь заполняет мою ладонь; другой рукой глажу свой клитор — он так перевозбуждён, что это почти больно. Мари кончиком пальца щекочет мои соски — правый, потом левый, — едва ощутимо касается живота, лобка, ниже. Щёки розовые, как рассветное солнце — со смущённой улыбкой, полушёпотом, она спрашивает: — Помочь тебе? Чёрт возьми, Мари, да, да, да.