Ты не виноват

             Грохот. Ад разверзся над головой: небо раскололось, разбилось на осколки. Осыпались крошкой стены. Серо-белый слой припорошил волосы, прилип к взмокшей шее и осел в горящих легких. Грудь сдавливал необъяснимый страх, сердце билось и проваливалось с каждым взрывом, выстрелом — дыхание смерти щекотало нервы. Он оцепенел, забыл как управлять собственным телом. В голове всё спуталось, и мысли предательски разбежались по углам — тёмным и липким. Тишина, нет, пустота в разуме, и хаос в реальности.       Картинки, как в плохом диафильме, менялись, смазывались, искажались и зависали, вызывая головокружение и тошноту. Холод цепкой хваткой держал нервы, натягивая, как струны на своей лютне из костей.       Обернувшись, он увидел свои худенькие тонкие пальцы, испачканные в крови — тёплой, приятной на ощупь, незабываемой. Она въелась в кожу, смешалась с его собственной и навсегда осталась в жилах, вызывая судороги и кошмары по ночам, гоняя жизнь по жилам. Взгляд вверх — перед ним огромный силуэт. Знакомый, любимый, авторитетный. Сердце сжалось перед тем, как остановиться, казалось бы — хотелось бы — навсегда.       — Папа?       Мужчина содрогнулся всем телом в ритм выстрелов на фоне — неправильной музыке в некрасивом фильме. Но это был не фильм, который можно поставить на стоп и сбегать к родителям в спальню, чтобы те в своих объятиях и своём любящем шепоте развеяли страхи и ужасы просмотренной картины. Нет. Это был спектакль жизни, сыгранный в один акт. Без выхода на бис. Раз и навсегда строчки сценария прописаны и их ничем не стереть.       Алая струйка скатилась по массивному квадратному подбородку, светло-серые глаза блеснули, как искры в потухающем костре, и отец обрушился на мальчишку всем своим неподъемным телом. Физическая боль пронзила каждый кусочек мальчика, будто ещё с десяток ножей вонзились в его плоть, а затем снова и снова выворачивали содержимое. Кости хрустели, их скрежет отдавался в ушах, перемешиваясь с окружающим шумом. Дыхание покинуло грудь. Хриплый крик ребёнка застыл на иссохших губах.       И в мгновение мир замер и погрузился в тишину, наполненной лишь холодеющим телом, подобно жёсткому одеялу накрывшему паренька. Его разум дрожал, едва удерживаясь на грани — грани безумия и отрезвления.       — Это твоя вина, — ледяной, промозглый голос, напоминающий открывающиеся двери в склеп, откуда веет смертью и неизвестной загробной жизнью, впился в душу мальчика. — Ты подвел меня, Александр.       Небо почернело, стены разрушающегося здания покрывались черной паутиной, гниль выливалась из трещин. Кровь темнеющими сгустками капала с серо-жёлтых губ мужчины с остекленевшими, синими глазами. Огромные, нереально большие пальцы сомкнулись на тонком детском горле. Мальчик инстинктивно схватился за отцовские руки. Отцовские ли? Взгляд наполнился звериным страхом, отчаянием и болью. Слёзы смешались с кровью отца, оставив на лице полосы, подобно шрамам, но не тем, что с годами поблекнут и возможно даже окончательно исчезнут с кожи. Эти шрамы были куда глубже, и корни их простирались вплоть до самого основания души — места, где они будут саднить веками.       — П..па..па?.. — хрип, больше просто движение губ, пока уже совсем чуждые руки сжимали горло.       Мужчина на глазах обращался во что-то ужасное, неестественно кривое и парадоксально искаженное. Он наклонился к бледнеющему мальчику, не способному разжать клешни на своём горле. Сухие губы разомкнулись, сквозь чернеющие гниющие зубы потекла кровь, пахнуло смрадом.       — Ты убил их. Всех.       Земля дрогнула и разверзлась. Холод и тьма поглотили его сознание и выплюнули на свет. То был блеск лампы над столом. Дрожь пробирала мышцы, когда Александр открыл глаза и увидел девушку, что-то нашёптывающую над стопкой бумаг. Её светлые волосы были неряшливо убраны в пучок, пару локонов выбилось из «художественной» прически, обрамлявшие аккуратное, изящное лицо, мягко освещенное светом лампы. Она крутила в тонких, поистине женских пальцах ручку, периодически кусая её кончик и раздражённо стуча ноготками другой руки по столу. Мерная, светлая сцена постепенно успокоила бешеный ритм его сердца, развеила путы страха и ужаса после кошмара. Судороги ещё скручивали руки и грудь, а старый шрам на животе неприятно колол, но последствия сна постепенно оставляли его: разум приходил в равновесие, мысли упорядочивались. Ему вдруг непреодолимо захотелось обнять девушку и никогда больше не отпускать, держать в своих крепких объятиях, ведь только так он точно может быть уверен, что она не исчезнет, как рjса по утру.       Девушка — сказка, девушка — рассвет. Красивая, неотразимая, но мимолётная и неповторимая.       Едва справляясь с собственным телом, Алекс сел и слабо улыбнулся. Силы его куда-то так просто испарились, словно он несколько часов кряду таскал тюки с металлическими запчастями. Но дело даже было не в физической измождённости…       — Ты прекрасна, — тихо произнёс он, и голос его показался ему совершенно жалким.       Девушка вздрогнула, явно не ожидавшая, что он проснётся посреди ночи и застанет её за работой.       — Выгляжу как замухрышка, а ты говоришь...       Она обернулась и её тонкие брови вздрогнули, руки замерли на поверхности стола.       — Алекс? Ты в порядке?       — А может быть иначе? — с привычной улыбкой ответил он, тут же одёрнув себя. Агата не заслуживает этого фарса.       Он так привык играть на публику, что порой даже сам себя не узнаёт, но после встречи с малышкой Харрис, Нильсен как-то внезапно понял, что не хочет всего этого притворства рядом с ней. Александр вздохнул, проводя ладонью по растрёпанным волосам:       — Кошмары выматывают.       Агата тут же встала и чуть ли не подбежала к кровати, усаживаясь рядом. Её глубоко-зеленые глаза полнились сочувствием, трепетными чувствами, о которых когда-то он даже и не помыслил бы. Искренняя, добрая, чувственная девушка, подобно редкому, даже единственному в природе драгоценному камню, попала ему в руки, и иногда в такие моменты крайней душевной тревоги, ему хотелось, как обычному жалкому воришке украсть его и спрятать в закромах. Но на эти глупые, чисто мальчишечьи желания он лишь усмехался и зарывался в её мягкие локоны, вдыхая приятный аромат духов. Так и сейчас: без лишних слов мужчина просто крепко обнял Агату, и та с тихим вздохом сцепила пальцы на его спине. Она чувствовала его напряжение, то, как горела кожа, как билась жилка на шее, слышала удары сердца и не могла найти себе покоя.       Всё казалось таким правильным. Чистым.       Это была рябь? Нет, ему показалось.       Или, словно шов — искусный, почти незаметный на полотне дорого рукава. Но его разум уже зацепился за предчувствие, шестерёнки закрутились. Полутёмный мир его спальни натянулся, как под микроскопом, и теперь внимательный взгляд улавливал что-то... Что-то, чего нельзя было увидеть обычными физическими глазами, а вот душа. Она видит, чувствует, знает.       — Это твоя вина, Александр, — нежный женский голос окатил его ледяным душем.       Выпустив Агату из объятий, он почувствовал запёкшуюся на пальцах кровь. Разгорающийся от лампы свет оттенял силуэт хрупкой девушки, рисуя чудные кривые на её лице.       — Где ты был, Александр, когда меня убили?       — Это...       Девушка улыбнулась — улыбка её была пластиковой, натянутой, словно кукловод потянул за ниточки, растягивая кожу. Она пошатнулась и толкнула парня в грудь. Он дёрнулся, открыл глаза и на его лицо заморосил холодный дождь, острые порывы ветра поднимали рубашку, проникая льдом под кожу. Знакомый гром, наперебой с ещё более болезненно знакомыми взрывами звуков — выстрелами. Он не понял, когда побежал, а может он всё это время и так бежал?       Шаг, шаг, и — картина. Прошлое наложилось на настоящее. Застарелая боль пронзила нынешнюю. Сердце разбилось дважды. Душу истерзали изголодавшиеся псы.       Маленькая, промокшая до ниточки девушка, с дрожащими руками, не умело сжавшими уродливый пистолет, так не сочетающийся с перепуганными лихорадочно яркими глазами. Она напугана, ей больно, она в отчаянии. Её взгляд метнулся от врага к Алексу, и на мгновение в лице промелькнула надежда, толика облегчения — и смерть. Он оглох, споткнулся и едва устоял, но сердце его упало.       Железное оружие рухнуло на асфальт, на свитере расцвёл алый цветок, и глаза — любимые, трепетные, прекрасные — погасли. Александр успел поймать лишь опустевшее, бездыханное тело с сереющими глазами, сочащееся алой жидкостью.       Кровь. Она повсюду. На руках, на одежде, во рту, в душе.       Отчаяние уничтожило остатки страховок, удерживающих его разум. Крик смешался с чьим-то жестоким смехом.       — Александр!       «Это всё твоя вина!»       — Александр, ты слышишь меня?!       «Ты убил их!»       — Александр, просыпайся!       Как акварельные краски, смоченные водой, сон размылся. Чьи-то теплые — обжигающие ладони касались щёк, пальцы перебирали волосы, бегали по шее и плечам. Женский голос с дрожью, но уверенный проникал сквозь ночной ужас. Александр открыл глаза: Агата нависала над ним, только проснувшаяся, взлохмаченная и всего лишь в нижнем белье. Живая. Несмытая тушь осталась следами под глазами, придавая ей ещё более неряшливый, но живой вид. Настоящий.       — Это правда?       — Что? — брови столкнулись на переносице. Агата убрала темные локоны с его глаз и поцеловала сначала одну щеку, потом другую. — Всё хорошо, глупый. Это правда.       Только сейчас он вдруг понял, что холодная дрожь не сдерживаемыми порывами дёргала мышцы. Ладонь метнулась к лицу — пальцы мокрые. Слёзы?       Агата устроилась рядом и притянула парня к себе. Её сердце болезненно сжималось: она так хотела помочь ему, развеять ужасы, приходящие к нему почти каждую ночь после убийства. Но он не рассказывал ей ничего. Лишь под покровом ночи, прибывая в полной растерянности, в подавляющем душевном измождении после кошмара, он казался таким человечным, беззащитным. Она давно поняла, что этот холодный в обществе, саркастичный и иногда жестокий на слова парень просто-напросто отгораживает людей от себя. Близкие ему страдают, а он не в силах их защитить — так он считает, но...       Её нежные ладони касались взмокших волос, щеки и шеи успокаивающими движениями.       — Ты не понимаешь этого, но ты спас меня, Алекс. И спасаешь до сих пор.       — Убийство паука не в счет, котенок.       Она мысленно закатила глаза.       — Рэйчел с тобой не согласится, — деланно непринуждённо заметила она, и снова стала серьёзной. — Но если честно, то после гибели тётушки, я… Я думала, что мой мир рухнул, что я погрузилась во тьму и так в ней и захлебнусь. Отчаяние, одиночество. Ты спас меня от всего этого. Сначала просто своим невыносимым языком.       Он чуть поднял голову, в его голубых глазах мелькнула знакомая искра.       — Если ты сейчас скажешь что-то насчет своего языка, то я тебя...       — Вообще-то, я хотел сказать, что у тебя вся тушь размазалась, — усмехнулся он. — Но я понял.       Харрис несильно шлепнула его по плечу.       — Знаешь, всё, я не буду ничего говорить. Идиот!       Александр улыбнулся и как-то странно неуверенно обнял её. Агата не смогла не заметить этого и чуть склонила голову.       — Прости. Ты просто такая милая, что я не мог сдержаться.       — Глупый мальчишка. Тебе сколько? Двадцать шесть или шестнадцать?       — Можешь считать, что мне всегда пятнадцать.       Он помолчал.       — Ты правда так считаешь?       Она знала, о чем он.       — Правда, — она мягко поцеловала его в лоб. — Ты же человек, Александр. Не супергерой, и именно поэтому я люблю тебя, понимаешь? Ты всегда был рядом, когда я уже думала, что не выдержу. Что не справлюсь. Поддерживал, когда я падала. И до, и после Кадагона.       Агата слабо улыбнулась.       — Поэтому пообещай мне, что бы не случилось, ты не станешь закрывать меня от пули и жертвовать собой.       — Обещаю.       — Так быстро? — фыркнула она. — А я-то думала, сейчас как в мелодрамах, ты будешь противиться и возмущаться.       Александр сел и щёлкнул её по носу.       — Я же не принц из Диснея, милая, и не марвелский супергерой, да?       — Но ты мой Шерлок Холмс, — заговорщически усмехнулась она.       — А ты моя — Ирэн Адлер.       Её смех возрождал его, как феникса из пепла. И лучи рассвета, проникающие в комнатку, мягко освещали скрещенные пальцы за его спиной.