Пустота двух сердец

София была простой девушкой 16-ти лет, и за столь короткий промежуток времени она сумела перенести множество ужасных событий в своей и без того отвратительной жизни, и сейчас она осталась совершенно одна. Город был погружен во тьму и мрак, как и её сознание. Мир стал сер и потерял все краски: она просто хотела любви и заботы, но никто не смог дать ей желаемого, кругом одни лишь требования соответствовать, почему-то в этом мире нельзя было просто жить и быть собою. Ноги брели сами по себе а разум находился в прострации, опухшие от бесконечных слёз глаза, уже не различали дорогу перед ней — только размытые пятна, в которые превратилась её жизнь. Вдруг резкое столкновение — удар, и неудавшееся падение. Что-то теплое прихватило её тело — то были руки худощавого на вид парня с глубокими синими глазами. Ещё пару секунд они простояли в таком положении, не говоря ни слова друг другу. Она чувствовала пустоту его сердца. Этот тяжёлый взгляд ей был до боли знаком — словно тёмная гладь необъятного океана, в которых отражалась она сама же. — Спасибо, — Её голос звучал едва слышно, так как девушка не могла подобрать слов, чтобы описать сложившуюся между ними связь. Это было единственным, что она сказала, ощущая невероятный магнетизм с его стороны, и впервые, за столько лет, чувствуя, что она не единственная кто также как и она тонет. Парень же отстранился и пошёл прочь, ни разу не обернувшись. Всего лишь небольшая встреча отозвалась жгучей болью в груди: снова она одна. Соня провожала его умоляющим взглядом, полный просьбой вернуться, обнять её, вытащить из этого омута и научить заново дышать. Но он лишь скрылся за поворотом, разбивая вдребезги её умершие ожидания. Она брела дальше в ещё большей апатии чем была. Наступила самая темная за её жизнь ночь, кругом стояла гробовая тишина, наполняя сердце жгучим ощущением одиночества и непринятия. Ей некуда идти, её никто не ждёт — Соня не выдержала, мысли навалились на неё невероятной тяжестью, и та просто опустилась на холодную землю. Умереть во сне от обморожения — не такой уж и ужасный конец. Она ждала прихода смерти в надежде обрести покой, снег, словно крошечными лезвиями впивался в кожу лица. Но разве это боль? Настоящая боль это не когда ты кричишь и лезешь на стены в приступе бессильной ярости и ужаса, самую страшную боль ты не чувствуешь, поскольку сам ею и являешься — Страдание струится по твоим венам, ты дышишь утратой, а сердце неумолимо отбивает срок твоей безысходности. Соня позволила себе погрязнуть и утонуть в этом, но в груди несмотря ни на что тлел уголёк надежды, который обязательно когда нибудь выжжет её дотла....Если она, конечно, проснется. Тепло и светло. Девушка проснулась в теплых объятиях того самого парня. Она замерла, смотря на него со смятением, но горячие руки полные жизни, заставили её тело мгновенно обмякнуть принимая ложную ласку. Сейчас они вдвоём, Соня крепче сжала его, желая только одного — заполнить пустоту своего сердца. Прекрасным являлось одно — это желание было взаимным. — Как тебя зовут? — То было самым важным в данный момент: ей хотелось знать имя своего спасителя, того желало всё её нутро, которое уже давно дышало с ним в унисон. — Майкл. Хриплый, тихий и обжигающе горячий голос прошептал ей, вызывая выброс эндорфинов, которые отозвались трепетом и мурашками по всему телу. Приятное возбуждение поглотило её, позволяя полностью подчиниться инстинктам. Тепло, забота и все целое принятие — всё то, чего ей так не хватало. Крупицы разума напоминали ей, что всё это неправильно, но что есть вообще «правильно», кто всё что ты когда либо хотел — стоит перед тобою. Стоит только отпустить себя, и позволить чему-то более ужасному заполнить твое сознание, всё что угодно... Ради малейшей надежды на облегчение страданий. Хочется только чувствовать, растворится в блаженном забвении. Её не заботило, что будет завтра и потом, она была настроена радикально. Все остатки её разума погрязли в приятном мраке, который наполнил её сердце отчаянной имитацией жизни. В этот момент их взгляды пересеклись: её карие тусклые глаза наполнились желанием, как и его бесконечно пустые синие. В этот самый момент она поняла, что хочет большего: — Уничтожь...Меня...— Молила она вожделенно, умоляя о том, чтобы тот разорвал её плоть, мечтая стать незаменимой константой в этой грязной биологической цепи. Желая всецело принадлежать ему, её губы нашли его, отчаянно предлагая себя. Он был её исповедью, и та грезила всей душой быть униженной и запятнанной им. Ведь если он это сделает, у неё наконец будет жалкое оправдание тому, почему она потерялась в собственном бреду, в конце концов оказавшись здесь. К её абсолютному счастью Майкл взял инициативу на себя, тем самым начав обряд инициации божественного жертвоприношения. — Ты не то, о чем я мечтала, но сейчас ты всё то, что я хочу, — тихо, всхлипывая от переизбытка чувств, взмолилась она перед тем, как парень заставил её задыхаться своим ртом. В этом этом страстном жесте боль двух людей слилась в нечто иное. Они бежали от реальности, от всех проблем, боготворя сердца друг друга, где их имена — единственные услышанные молитвы. Это желание было не похотью, это был побег от всего мира, от себя. Полное отречение в нежелании принять реальность, которая петлей сжималось на шее, необратимо затягиваясь с каждым новым днём сильнее. Майкл грубо хватал руками её раскаленное тело, впиваясь хищно зубами в её плоть, отчего та ещё больше погружалась в блаженство, позволяя всецело поглотить её на этом пиршестве. Разговоры были лишними — они всего лишь пользовались друг другом, но это было их спасением и одновременно концом. Он резко повалил её на пол, его движения стали менее сдержанными, окровавленные губы впивались в дрожащую плоть, оставляя клеймо. Её тихие вздохи постепенно перешли в истошные стоны сладострастия, которые состояли из исступления и страха того, что тот прекратит. Сейчас было так хорошо и тепло, и плевать на то, что скоро всё опять сменится болью и тоской. Люди начинают грезить иллюзиями, если не находят своё место в реальности, и Соня уже давно предала весь мир, только ради минутного касания его влажных губ. Футболка полетела в сторону, как и прочая одежда. Они были полностью обнажены душой друг перед другом. В предвкушении главного она затаила дыхание, созерцая как пряжка ремня со звонком падает на пол. Резкое движение, в котором не было ни любви, ни заботы, лишь полное отречение и желание сбежать от всего. Её унижение стало их совместным утешением. Оба грязно скулили, пока потные тела тёрлись друг от друга, моля об искре огня. Её ногти вцепились в его спину, срывая лоскуты кожи, когда член неумолимо бился об шейку матки, стремясь заполнить её утробу священной спермой. Они стали заложниками собственных желаний. Всё забылось, лишь неудержимое, дикое желание и влажные шлепки. Он вбивал в неё собственные соки, позволяя чувствовать себя на вершине тургора, убивал в ней себя. Соня не сдерживала крики, они разносились по всей комнате, забытым эхом по пустым коридорам пиццерии. Майкл не был нежным, напротив, делал всё, что только ему вздумалось с её телом. Обоим это приносило удовольствие. Постепенно темп рос, в комнате стало совсем жарко, оба потеряли рассудок, пойдя на поводу у своих инстинктов — эта приятная тьма лилась рекой по всему телу. На долю секунды Соня посмотрела на всё происходящее со стороны. Почему-то именно в этот момент всё происходящее начало её напрягать, словно всё происходящее фарс, истинная суть которого ей неизвестна. Но было уже поздно. Эта игра изначальна была нечестной, и любое её действия — лишь необратимый цугцванг. Близилась кульминация. Майкл вновь примкнул к Соне в страстном поцелуе, их языки переплетались, отчаянно цепляясь друг за друга, желая быть связанными. Они встретились взглядами и в его глазах она видела ещё большую пустоту, чем было до. Испуг пронзил её кровь, сужая сосуды, заставляя сильнее сжиматься на его члене, казалось даже сердце перестало биться . Мертвый, совершенно равнодушный и презренный взор, но было уже поздно что-либо предпринимать. В то самое мгновение, когда возбуждения достигло все-возможного предела, её пронзила острая дрожь. Сначала вспышка экстаза, после нестерпимая боль. Лезвие прошло по её горлу, окрасив всю комнату в ярко-алый цвет. Его взгляд, его глубокие синие глаза были полны безумия и ненависти. Его лицо застыло в ухмыляющемся оскале, её кровь слезой скатилась по его щеке. Теперь все маски спали. Она хрипло задыхалась в собственной крови, издавая булькающие звуки, из порванной артерии — так звучал её реквием. — Я сделал лишь то, что ты хотела. Соня не могла поверить его словам, столько слов негодования смешалось в её почти мертвом сознании, но она не могла произнести ни слова. — Я нашёл тебя, когда ты уже почти сдохла, принёс сюда, обогрел и дал то, чего ты так сильно хотела. Не смотри на меня так! — проорал он. — Ты сраная шлюха! Мне тоже тяжело, да, ты бы знала как, но я не могу просто так уйти из своей жизни! Поэтому я делаю тебе одолжение, убив тебя! Ты... Майкл задыхался от наполнившего его тело гнева. Пытаясь что-то доказать, оправдать себя перед мертвой тушей, которая так ничего и не успела понять. Её забрала смерть, но мужчину продолжала выжигать изнутри неупакоенная ярость. — Почему ты молчишь, долбаная сука?! Он схватил её за кровавую шею, всё сильнее и сильнее начал сжимать давно покинувшее тело жизнь. Трахея и глотка с влажных звуком треснули под его пальцами. Они всецело окунулись во грех, и он обещал себе, что утащит её за собой в пекло ада. По его щекам текли святые слёзы исскупления. Он стал богом её сердца и души, её мессией дарующий покой и блажь. Майкл знал, что сам виноват в происходящем, что его жизнь из-за отца изначально пошла по пизде, это можно было понять, но никак не оправдать его действия. Лишь пустота, которая никогда не уходила. Как бы он ни старался — от себя ему не сбежать, и её мертвые карие глаза устремлённые вдаль — тому подтверждение. Кругом кровь и тьма. Две уничтоженные туши лежат на полу, только одна всё ещё дышит, имитируя собственное жалкое существование. Осознание пришло только сейчас. Без радости, без слёз, без сожалений. Только горькое безумие, накрывшее его второй волной. Громкий истеричный, полный ужаса и непринятия смех разнёсся по безлюдным коридорам, который никто никогда не услышит, который как и он сам — обречён на вечное одиночество.