Вознесение

Если меня спросят...

Зачем мне понадобилась булавка? А подумать? Пораскинуть мозгами? Взглянуть на мою позу, на то, как напряжены мои ноги, руки и прочие члены, на то, как я смотрю перед собой, вглядываясь во что-то маленькое и глянцевое, покоящееся на мокрой ладони? Ну что, есть догадки? Что же это, совершенно ни одной? Я подскажу: булавки созданы человечеством для того, чтобы прокалывать, соединять и порождать... Нашлись мыслишки? Правда? Я верю. Секунда. Иголка. Презерватив. Вонзаю. Прячу резинку в кармане и возвращаюсь в комнату. К любовнице или любимице? Кто она такая? Она такая, кто? Кто она, такая? А имя? Есть, было ведь имя? Говорила она? Сколько же имен, черт, в голове имена, ну зачем, откуда они берутся, ведь кто-то придумывает, сидит в кабинете, записывает на листочке и документально подтверждает, что имя-то такое-то зарегистрировано, с печатью, числом и подписью, и на что они, такие взъерошенные, непоседливые, игривые? Столько имен... Но зачем? Десятки, десятки женских имен, почему нельзя быть проще, называть их непринужденно и весело: "Инкубатор №1", "Инкубатор №2", "Инкубатор №3", почему? Цель-то одна, одна цель у каждого человека, одна-единственная, остаться, остаться, остаться, зарегистрировать и зарегистрироваться, спастись и успокоить себя... Простой ведь, вроде бы, инстинкт, но откуда тогда имена, откуда они все берутся?! Проще же. Так ведь проще... Белые халаты и полотенца? Для того, чтобы удобнее было прятать следы. Не видно. Белые пятна впитываются в ворс и... Не видно. Халаты и полотенца относят в прачечную, кидают в большую пластиковую бочку и стирают, стирают, стирают, след за следом. Белое подобие ДНК. Для особо извращенных. Но это почти что не важно, а так, если меня спросят. Впрочем, мало кто интересуется. Вообще никто. Хорошее место. Однокомнатный номер с двуспальной широкой кроватью и огромным окном. Категория "Комфорт", это же не мотель какой-нибудь. Все для тебя, любимая, ты слышишь? Тело лежит и вроде бы даже постанывает. Зазывает? "У-у-у-у-у-у-у..." – вот такой вот звук. Как сова. Филин? И правда, напоминает филина... Да черт с ними, с птицами, что если добавить этот рев в развивающие детские книжки? "Му-му" – мычит коровка. "Гав-гав" – лает собачка. "У-у-у-у-у-у-у..." – зазывает тело. Отличный бы вышел законопроект. "О предотвращении смущающих звуков, возникающих вследствие подготовки длительного полового контакта". Предупрежден, значит вооружен. Я в общем-то и готов. Натягиваю дырявый скафандр и задерживаю дыхание... Выпрямляюсь, группируюсь, ныряю... Мария, Лизавета, Света, Верочка? Нет, не вспомню... Не вспоминается. Имена, множество имен. Множество множества. Было, есть и будет. Значит так, я буду называть ее по-своему. Какая, к черту, разница? Выдумаю, а что остается? Помада у нее сладкая, сладкая это... Это хорошо, что сладкая, подсластит жизнь. Но имя-то придумать? Сладким бывает мороженое. Шоколад, мармелад и сахар. Простое какое-нибудь, на уровне прозвища, могу же я как угодно обозвать это тело? Ириска. Вполне себе оригинально. Запоминающееся. Пусть будет вот так, вместе с отчеством: Ириска Ирискина. Пф! Осталось только поставить печать и расписаться. Час-полтора, сколько ей нужно? Все еще пьяна? Плохо впитала вино, вон оно как... Представляю, что в итоге получится, с такими-то, мать, исходными. Три ноги, три руки, олигофрения. И жизнь под откос... Сладкие абортов не делают. Сладкие – люди потерянные. Сладкие – люди отчаявшиеся. Что ж, будем надеяться. Так, ладно, стыкуемся... Присовокупляемся. Выпускаем шасси... Касаемся взлетной полосы... Полетели. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, теперь я перестану думать, перестану думать, перестану думать. Иначе все испорчу – непременно испорчу. Танцую чечетку на мокром теле. Отбойный молоток, самые настоящие дорожные работы. Конечно, не совсем то, но хорошо же, правда? Как это называется, "не по любви", да? Пара таблеток Клофелина и тело спит, спит-храпит. Спит? Хороший вопрос. Ирискина, ты в сознании? Укусить ее за ухо, что ли? Чувствует хоть что-нибудь? Почему замолчала? Не думай, не думай, сконцентрируйся, не думай, раз-два-три... Федеральный закон "О связи" – о связях, черт, половых, о чем я вообще?.. Федеральный закон "О пожарной безопасности", Федеральный закон "Об основах охраны здоровья граждан ", Федеральный закон "Об обществах с ограниченной ответственностью", Федеральный закон "О персональных данных"... Мои персональные данные остаются внутри. Жидкое серебро, капля за каплей. Новая жизнь. Такая уж новая? Надеюсь, что сладкие губы меня не обманут, а если и так, то... Что тогда? Нет, тогда ничего, но не нужно, не нужно так легко от меня отказываться, впредь, пожалуйста, думай дважды... Укрываю Ириску одеялом и вновь отправляюсь в ванную, бодрый, свежий, обновленный. Готовый к свершениям. Но нужно возвращаться домой. Возвращаться куда? Черт, домой... Вся Россия мой дом. Обновленная, свежая, бодрая. А Курск в какой стороне? Куда мне смотреть, чтобы увидеть отсюда чертов Курск? Мне приятней смотреть на кафельные стены, кремовые гладкие кафельные стены – Ириска Ирискина спит, спит-храпит, тогда уж "храспит", ну а если серьезно, то я оставлю ключи – ключи будут лежать на тумбочке, не потеряет, такая глупая, но красивая. Имеет право на счастье. Счастье? Дверь же захлопывается? Захлопывается. А я уверен? Я не уверен – тогда стоит проверить и увериться окончательно. Так, успокойся. Никто не тронет, ну да, она проснется с утра, откроет глаза и... Может быть даже вспомнит. Заглянет под одеяло, улыбнется, перед тем как кинуться смывать с себя солоноватые следы ласки... Ириска Ирискина. Документально засвидетельствованная. Машина ждет у дверей гостиницы. Строгая моя "Вольвочка". Подготавливается. Не хуже любой Ирискиной. Задерживаю дыхание и достаю ключ. Вставляю – опля – двигатель нужно предварительно разогревать. Все в этом мире нужно предварительно разогревать. Особенно ночью. Вот и выбираешь ¬– ждать или вставлять. "Вставляждать", черт... Я уезжаю из Калуги. И возвращаюсь домой. Дорожная артерия Р-92.

Тебе не поможешь...

Потому что ты сука. И сука самая настоящая. Даже спорить не будешь. Будешь названивать и трепать мне нервы, но спорить не решишься – ты попросту не умеешь спорить. Твое поведение, его же можно назвать боязнью? Можно-можно. И чего ты боишься? Не упекут тебя, не упекут – черт, а зря, как бы мне хотелось, чтобы закинули тебя на нары куда подальше, да ты же слезешь, спрыгнешь мне на шею и ножками плясать начнешь, потому что ты сука и сука самая настоящая. Где хахаль твой? Другого адвоката нанять он не может? Ваш бизнес содержит, а связи содержать не умеет, так? Зато вам нравится кушать нефть: на завтрак, обед и ужин. Нефть на десерт и в качестве компота. Еще и со мной, во времена моего конторского гниения, ты умудрялась подсасывать копеечку налево и направо, кто сколько даст, кто сколько заплатит, мерила линейкой успешность, – длиннющей такой, длиннющей – умело составляя свой распорядок дня. Отчего ты еще не в Москве? Ты берешь меня деньгами. Ты деньгами меня берешь. Надеюсь, и без пояснений все ясно. Твой возлюбленный морж, как я понимаю, возлюбил пририсовывать нули к известным шарообразным суммам. Вот уж по-детски игривый малый! Но мне, знаешь ли, грех жаловаться. Мое дело – закон. Закон, слышь, дорогая! Блюсти справедливость. Вот и блюжу... Или блюду? В бардачке моем спрятана Конституция, само собой, свежей редакции, со всеми известными исправлениями и поправочками. Иногда и в нее заглядываю – когда в пробке стою или жду чего-то. Совершенно забываю про Ириску Ирискину, но все-таки, как она там? Проснулась, глаза распахнула и глядит по сторонам – то в зеркало уставится, то в окошко взгляд тянет, а за окошком солнце встало, разгорелся новый день, новая жизнь появилась... Отмывать мне тебя придется. Брать за холку и отмывать, как отмывают измученную болезненной течкой кошку – мордой в пол, собака! Струя холодной воды под хвост и ты станешь бархатной – ты глянешь на меня со слезами, а голос твой будет дрожать, терзать телефонные всхлипы: "Мяу-мяу, дорогой, мяу-мяу, мой любимый, мой морж ни на что не годен, он окончательно выдохся – наши чувства теперь заменяют деньги, да-да, дорогой, даже деньги теперь заменяют деньги, а я, мяу-мяу, а я, черт, как бы это глупо не прозвучало, всего лишь хочу жить по-настоящему, я хочу жить так, чтобы проживать каждый день, как последний, с истерикой и наслаждением, с животной страстью и рвением, я хочу жить хо-ро-шо, кхе-кхе, вдыхать выхлопные газы и рожать здоровое потомство моржеподобных существ, ква-ква, хочу гулять по Тверскому бульвару с собачкой и глядеть на беззвездное небо, выискивая на нем собственное бледное отражение. Я хочу, я желаю, я требую! Мать мою, только подумай, как сильно я хочу счастья... Прописочка-прописка – морж склеивает ласты и дарит мне прописку, мяу-мяу, ты понимаешь, тогда я буду совсем свободна, любимый, в тот день я стану птицей, кар-кар, я полечу – вспорхну крыльями и вылечу в трубу, а ты побежишь за мной, ты будешь торопиться, мчась вслед за воздушным змеем, ты постараешься поймать меня за веревочный хвост, ты попытаешь счастье, защищая меня в суде, спасая меня от мнимого поругания, которое, ха-ха-ха, я сама себе напридумывала, ты будешь рвать задницу, чтобы ЗАО "Отсудите у нас деньги и спасите свою бывшую женушку" рыдало кровавыми слезами и билось в агонии, когда ты взмахнешь-вспорхнешь своим ворохом юридически-туалетных бумаг, когда ты произнесешь правильные и заветные слова: "Дамы и господа, моя бывшая, нынешняя и будущая жена невиновна, я не верю своим ушам и глазам, поймите же, это человек поистине ангельской наружности, ее внешность совершенно не скрывает внутренних подвохов – она чиста, как детские слезы, я спал с ней шесть лет, не всегда удачно, но все же, к чему столько слов, давайте переходить к делу, вы не верите мне? Даю руку на отсечение, она невиновна! Я готов пострадать за ее чертову невинность, как телесную, так и духовную, лишь бы мне заплатили деньги – речь идет о конкретном условии наших любовных отношений, иначе бы я не решился пятнать себя чернейшей репутацией этой женщины..." – и мы разбогатеем, и ты и я, мы разбогатеем, определим совместно нажитое имущество, всю череду предстоящих финансовых махинаций, ах, какое словцо, финансовые махинации, я так люблю финансовые махинации, черт, ты знаешь, я так люблю любить – природу, людей, солнышко, люблю любить животных, особенно моржей... Покрылась ты пятнами – раскрашивала жизнь масляными красками. Преследовала меня, с самой первой минуты встречи, улыбалась в глаза и в спину, курила тонкие сигареты, раздражая мою никотиновую зависимость, ты плевала в кустарники, вульгарно причмокивая губами – вызов за вызовом, подвох за подвохом, голоса в телефонных трубках, редкие встречи на автостоянках, бензозаправках, в торговых центрах родного города, Курска нашего дорогого, любимой нашей деревни – ты не хотела дожидаться рассвета и помнила лишь закат нашей радости... Черт, твоей, твоей радости – был закат твоей радости, твоей, дорогая, и только твоей, моя радость, конечно, осталась прежней – спокойной, неторопливой и скромной, единственно желающей комфорта и мирного сосуществования в семейном кругу, без передряг, без финансовых, мать твою, махинаций, которых ты так желала... Я знаю, я попросту перестал удовлетворять тебя, ведь так и было, ведь правильно, удовлетворять нужно умело, руками, ногами и головой – всем, чем придется, всем тем, чего ты захочешь, потребуешь-пожелаешь, но ответь мне, родная, ответь мне, пожалуйста, как вы уживаетесь с этой рыбиной? Что ж может такого морж, чего не могу сделать я? Похлопать мокрющими ластами по заднице?! Сейчас я вялый, я непростительно вялый, мне сперва нужно выспаться – ты должна подождать, пока я приведу себя в порядок, затем приведу в порядок свой кабинет, а после приведу в порядок порядок... Мы снова начнем разговор, беседу ни о чем, так о чем же мы будем с тобой говорить, не о личном, ведь так, не о личном, мы будем делать вид, что не знаем друг друга, не знаем того, что связывало влюбленных целых шесть лет, я говорю "влюбленных", все правильно, мы не любили, но были влюблены, черт, как подростки, которых стыдятся родители, мы слишком любили любить, но это же совершенная правда? Нет-нет, ничего не было, нет-нет, я и не вспоминал, дорогая моя, будь покойна, цыц, ты послушай, послушай же меня теперь: не так давно я оставил свою память внутри – в нутре одной из моих любовниц... Черт, как же ее звали? И у нее же тоже было имя... Какое-то мягкое, ласковое имя, такое же любвеобильное, как у Ириски Ирискиной. И тоже сладкая? Я помню ее вкус. Так точно, помню.

Деточка Конфеточка...

Назову ее так. Она, вроде как, любила ярко одеваться, одеваться-раскрашиваться, всякий был макияж, разные там платья, платья на платья, черточки и линии, ромбики и квадраты – сегодня она обезумевший клоун, а завтра она укротитель детей – наряды, скрывающие ее истинное настроение, неприкрытая плюшевая мимика – мы познакомились в небольшом кафетерии, тихом и безлюдном местечке, в стенах которого подавали глинтвейн, да, нам обоим казалось, что где-то под землей, на нижних этажах заведения, скрывается темный погреб – здесь были расставлены бочки, в идеально строгом порядке, бочки разных размеров, вмещающие в себе определенное количество литров, способные напоить любого посетителя, от мала до велика и от велика до мала. Так, я расположился поодаль и долго-долго смотрел на ее рыжеватые волосы, тонкую искрящуюся материю, отражающую само солнце. Охристые пряди, требующие вина. Как это обычно делается? В первый раз неуклюже, долго ждешь официанта, конечно, не хватает цветов, ты пытаешься ловко взмахнуть рукой, но грация все же не поддается – официант наклоняется, снисходительно прикладывает руку к уху и внимательно слушает то, что ты начинаешь нашептывать. И ты нашептываешь какую-то чушь, отдаленно напоминающую просьбу. В нашем же случае все было по-человечески. Я "вышел покурить", шаря в пустом кармане, ведь сигарет при себе не держал – теперь держу только тогда, когда этого требует знакомство – оттолкнул стеклянную дверь и долго-долго смотрел на облака, далекие перьевые одеяла... Там, в тот момент, мне стало жутко интересно, да, я спросил самого себя: "Чем укрывались Адам и Ева в порыве страсти?". Что служило им одеялом? Какой-нибудь здоровенный лист пальмы или что-то подобное? И в какой момент времени они впервые соединились, когда, при каких обстоятельствах? Черт, а ведь это важно. Ведь институт семьи, этот самостоятельный пласт общественного устройства, послушай же, он, черт возьми, начинает свое происхождение именно с Адама и Евы, с их обреченной радости... Я заказал Деточке глинтвейн и вернулся за свой столик. Через десять минут напиток стоял перед ее наигранной улыбкой. Еще через минуту я уселся напротив и начал разглагольствовать. Каждый раз об одном и том же: "Добрый день", "Вы не против знакомства?", "Приятный вкус, однако", "Вы не пьете вина?", "Угощайтесь, ведь это так, простой повод для разговора...". И пошло-поехало. Произвожу впечатление интеллигента, в меру начитанного, в меру музыкального, в меру общительного оптимиста с загадкой, готового в любое время дня и ночи раскрыть свои крапленые карты. Стоит только открыть рот и одинокий юрист начинает рассказывать забавные истории из жизни, много шутит, поминутно моргает сверкающим взглядом, устало вздыхает, улыбаясь невинной улыбкой – невинным оскалом обмана, а она, черт, ты только подумай, она рассказывала мне, что работает воспитательницей в детском саду, мой бог, она полностью открывала душу, но зачем, зачем же так скоро посвящать меня в свою жизнь, черт, сколько тебе лет, ты что, дорогая, ты что, мне совершенно неважно, мне совершенно неинтересно все это выслушивать, но как же ты не понимаешь, я нагло обманываю тебя, нагло плюю в твою сторону, поправляя свой мятый воротничок, как тебе еще объяснить, ведь нельзя быть такой наивной. Здесь и сейчас я явственно ощущал, как легко достиг своей цели. Быть может, мне стоило быть креативнее, хоть немножко, хоть чуточку подождать. Да, Деточке был необходим собеседник, разумное существо, способное неотрывно смотреть в глаза на протяжении нескольких минут... В гла-за, а не на ее безутешные прелести. Так понимаю, мало кто мог удержаться и в том-то как раз состояла проблема недоверия, возникающая в момент общения Деточки с мужским полом. Проблемы срочно приходилось решать. И все-таки я ужасно позавидовал тем детишкам, которым доставалась вся внимательность и опека этой очаровательной девушки, позавидовал настолько сильно, что незамедлительно заказал нам бутылку вина и порцию подслащенного мокко. Классический эспрессо, эспрессо американо, эспрессо романо, ристретто, эспрессо маккиато, эспрессо кон панна, классический капучино, двойной капучино с различными добавками, классический латте – все это долгое время я пробовал, пробовал, пробовал, я смаковал различные сорта кофе и дегустировал известные виды обжарки зерен, – но только один, один-единственный вкус заставлял меня думать о главном, о том, как правильно нужно действовать, с какой стороны подходить к вопросу, почему именно сейчас, почему не потом, зачем мне так низко падать, но почему же "падать", разве я вершу не великое дело? Разве страсть человеческая не является той же силой? Страсть – единственный искренний двигатель прогресса и вневременной составитель человеческих судеб. Страсть есть отец вездесущего греха и мать единоличного покаяния. Страсть – коронованный судья, двуликая первопричина людского существования. И мог ли возникнуть наш мир без понятия страстной самоотдачи? Найдется ли на этой планете хоть один мастер, способный бесстрастно достигнуть поставленной цели? Нет-нет, определенно нет, здесь не бывает таких, здесь каждый действует по зову сердца, по холодеющему наитию свыше, руководствуясь всепоглощающей потребностью удовлетворения. У человека возникают желания, порождающие дальнейшее желание жить – цикличный процесс невозможно остановить. Но сколько же требуется человеку? Каков его духовный аппетит? Скольких он сможет сожрать и скольким богам покаяться? Об этом я и думать не решаюсь. Но если у человека еще может найтись оправдание его бесноватых слабостей, то что же сказать о Боге? Что можно поставить против законодательного слова Его, против патриархата высокой власти? Может ли словоохотливый гад вроде меня обвинить саму Вину? Дамы и господа, товарищи присяжные, я – Я, одинокий и обезумевший раб божий, выставлю вам свои слепые, но в то же время фатальные доводы: Господь создал человека по образу и подобию своему и, в свою очередь, взяв данную идею за основу, можно оправдать совершенно любое преступление нашего времени... Те провокаторы, которые ко всему и вся приплетают имя дьявола, могут сразу же осечься – по моему глубокому убеждению, дьявола создал сам Бог. Для создания двойственности, возможного искажения человеческого мышления. В доказательство данной мысли я буду вынужден коснуться темы сотворения мира, а вы послушайте, уважаемые, вы только послушайте! Здесь интересен тот факт, что Господь создал мир за семь дней. Вы понимаете, к чему я веду? Вы осознаете? Вдумайтесь, я прошу вас, в какие кратчайшие сроки была воздвигнута мудрость мира сего? Всего лишь семь дней. Каким же нужно обладать рвением и желанием сотворения, чтобы построить вселенную за столь короткий срок? Деточка говорила и говорила и говорила – ее голос звучал беспрерывно, голос воодушевленного диктора, лишь бы не уснуть, лишь бы не выключиться, лишь бы не исчезнуть. Мы допили вторую порцию глинтвейна, после чего она отлучилась в туалет. Именно тогда я добавил в ее кофе снотворное. Я добавил себя в ее доверчивую глупость. Пенящуюся остроту слова в безудержную детскую радость... Злой умысел в ласковую наивность. Я решил ускорить процесс нашего знакомства и сразу же перешел черту.

Я помню...

Да, совершенно отчетливо помню, что наша встреча состоялась в Брянске. И Брянск мне совсем не нравился. Было что-то в самом названии, корявое, древнее, племенное, отпугивающее цивилизованного человека, человека текущей современности. Все дело состояло в том, что Брянск был законсервирован. Я бродил по измученным асфальтированным улицам, провожал взглядом пожелтевшие кирпичные пятиэтажки, стараясь встретить на своем пути любое приличное заведение семейного формата, какой-нибудь ресторан или кафетерий. Город был укутан в зеленый чехол, в бесконечный лес деревьев и кустарников, посаженных вдоль каждой дороги, скрывающий притаившееся уродство архитектуры. Таков основной непоколебимый закон города – чем более ты уродлив, тем более в тебе насажено зелени... Не видно. Почти как белые халаты и полотенца в гостиницах. Все для того, чтобы удобнее было прятать следы. Следы безвкусицы и конструктивизма – я везде, я повсюду, я здесь – я уродую и без того уродливые реалии вашей повседневной жизни, я проникаю в ваше подсознание и говорю вам, что все хо-ро-шо. Я Архитектура, ваша эпохальная любовница, доступная каждому, кто пожелает взглянуть вокруг, рассмотреть каждый мой рубец и шрам, наконец ужаснуться. Ведь вы привыкли, не так ли? Вы привыкли сосуществовать со мной и не можете представить себе достойной замены? Вы привыкли помнить, так как вам не перестают напоминать, в какой период времени вы живете. Вы, мои дорогие, вы, мои прелестные и любимые, являетесь остаточным организмом той эпохи, о которой не хотят думать ваши дети. Вы, мои запуганные, становитесь последними в своем роде свидетелями того задохнувшегося от лозунгов мира, который давно успел скрыться на дне граненного стакана. Ваши дети боятся вас. Ваши дети вас презирают. Они смотрят на вас через призму истории, моргая заплаканными глазами и не понимая, о чем грустят мама и папа. Но мама и папа лишь вспоминают – мама и папа не могут не вспоминать. Черт, я такая навязчивая. От меня тяжело отказаться. Я хватаю вас за ноги и прошу хоть немного замедлить шаг... Стены начали преграждать мне путь. Стены заставляли меня задыхаться, бросаться вперед, искать выход из положения, спасать свою жизнь: я окончательно заблудился. Окончательно потерял себя. Была ли у меня карта, навигатор или что-то подобное? Нет, все необходимое, кроме денег и телефона, благополучно осталось в машине. Не стоило ее покидать, вот уж не стоило, нужно было доверить себя дороге, поверить в нее, остаться наедине с лобовым стеклом, прижаться к нему вплотную и попросить у машины прощения – томно глядеть на светофоры и резво переключать поворотники, говорить самому себе, что осталось немного, что поиски вот-вот закончатся, убеждать самого себя в верности моего предприятия: я служу благой цели, я способен исправить проблему, проблему государственного, общечеловеческого масштаба, проклятие нашего мира, тот вселенский котел безумия, в котором варится каждый город и населенный пункт обескровленной нашей страны. И мысли, все такие же бойкие мысли продолжали лезть в мою голову, сковывали рассудок и заставляли невнятно бубнить себе под нос нечленораздельную, сжатую массу слов, смесь ругательств и девственно-чистых убеждений, я путался в сетях города, я падал в открытый колодец собственного самомнения. А Верочки, Машеньки, Катеньки? Сашеньки, Анечки, Любочки? Как они без меня? Как же? Как? Кто станет их спасителем, кто произнесет доброе слово в защиту, кто оправдает их на суде? Кирпичи – грубые кирпичи преследовали меня повсюду, они отхаркивались рыжей крошкой, разбрасывали окурки по сторонам, хрустели костяшками и поскрипывали зубами, одиноко и отрешенно вздыхая, кирпичи сидели на лавочках, кирпичи выглядывали из окон, кирпичи игрались в песочницах – я не понимал их говора, их вызывающих слов и жестов, я изворачивался, стараясь не попасть в клетку спящих районов, безликих и опустелых поверхностей стен. Они хотели научить меня жизни, хотели искоренить мою страсть. А люди, эти чертовы люди, совсем не замечали меня, они проходили мимо, высматривая пыльное пространство у себя под ногами, боясь оступиться, нарушить гармонию слепого движения, но куда вы бредете, куда вы бежите, о люди, о несчастные беспризорники города? Сколько еще километров вы готовы пройти, согнувшись под небом истории? Девять месяцев – ровно это количество времени человек должен неотрывно глядеть себе под ноги, защищая свою жизнь от ветра и льда, поднимаясь и падая, дрожа от холода и соскальзывая вниз, пряча обветренные губы от лица Божьего: от мала до велика и от велика до мала, смотри вниз да помалкивай, чего уставился, вниз, я сказал, вниз, мордой в пол, пошел, быстро, быстрее, давай же! Лед и вете𬬬 ¬¬¬¬– ветер и лед, лед и ветер, и ветер и лед, лед и ветер, наш ветер и лед... Тогда-то я и встретил свою Деточку.

Пончик Бурбончик...

Да-да, она самая. Я припаркуюсь на рассвете. Зайду в квартиру и сразу же лягу спать, в одежде, не раздеваясь. Утром буду на ногах ¬– бодро перебирать все твои документы, ворох отчаявшейся истории, я соберу все воедино, скомпоную доказательства твоей невиновной виновности. Я вынюхаю все компроматы, отсеку все возможные дополнительные обвинения – предоплата вперед, и я окунаюсь в работу, я захлебываюсь бюрократией, я превращаюсь в конторскую крысу и ползаю по полу, чертов хвост мешает мне думать, но кто, кто придумал эти чертовы хвосты, откуда они вообще берутся? Ведь кто-то воображает, кто-то придумывает, сидит в кабинете, записывает на листочке и документально подтверждает, что хвост-то такой-то зарегистрирован, с печатью, числом и подписью, но какого черта, какого черта он так мне мешает?! Я встречусь с тобою днем, и мы поцелуемся в щечку, моя рука коснется твоих волос и на этом все, finita la comedia – я перейду к делу, приглашу тебя в какой-нибудь ресторан, любой, совершенно любой, для нас теперь нет никакой разницы...в Буланже? Нет, постой-постой, ты правда хочешь пойти в Буланже? Ах, ну пойдем – в Буланже, так в Буланже, на улицу Ленина, да, на улицу Ленина, здесь можно дойти пешком, улица Ленина всегда пролегает посередине, таков неизменный закон города... Я вспомнил, как впервые побывал в Орле, в этом когтистом городе-хищнике, пернатом спутнике каждого путешественника, выезжающего из Курска. Я оседлал Орла и сделал своим питомцем. Я приручил орла. Но приручил ли я город? Здесь часто бывало ветрено. Ветрено-преветрено, так холодно, ведь продувало насквозь, захватывало душу и вырывало наружу, я глотал свежий воздух и шел пешком, здесь вообще было принято ходить пешком, пешком это модно, у тебя нет машины, ну и черт с ней, черт с ней, ты слышишь, а с какой скоростью, с какой скоростью ты умеешь ходить пешком, бегать пешком, парень, давай познакомимся, какие спортивные у тебя икры, мощные-хорошие, тебе б только здесь и жить, нам бы поменяться, ты из Курска, да, здорово, я никогда там не бывал, а плевать – устраивайся на завод и бегай туда-сюда, покупай рыжее пивное стекло, сжимай бутыль в мозолистой короткой руке – ну так что, выпьем, друг, может выпьем, не хочешь? Приличных мест здесь немного, поэтому присаживайся на табурет, да, не стесняйся, хочешь на лавочку, я газетку, газетку ровно так постелю, нет, тут не мокро, нет, не пыльно, я рукой проведу, видишь, чистота, ну что, присаживайся, есть на что нам отметиться? Давай, хорошо, так, здорово, ссыпай всю, я сбегаю, да, здесь за угол, я сбегаю, карауль место, брат... Кирпич вырвался из дома напротив, торопливо сбежал со стены и бросился ко мне, оставив за собой тонкую бороздку рыжей пыли. Говорил-говорил, да не выговорил, он был разговорчив – кирпичам редко удается поболтать с человеком – мне пришлось его выслушать, снисходительно ответить на каждый назойливый мозолистый вопрос. Кирпич предлагал мне "заделаться", стать кирпичом на короткий срок, замазать щели бетоном, я согласился, я ссыпал всю карманную мелочь в его шершавую ладонь и, подождав, пока он скроется за пятиэтажкой, развернулся в другую сторону. Я двигался к центральным улицам, к сияющим небитым фонарям, времени было достаточно, достаточно-предостаточно, я мог погулять, было сложно, но мне хотелось хорошенько себя выгулять, гуляй да не обгуляйся, дурак, сумасшедший, подонок, сам шатается, где попало, а еще кирпичи подсчитывает, а еще человеком себя считает! Я поселился в одноименной гостинице сразу же после того, как припарковал своего орла на орлиной парковке. Мы познакомились в баре: я и бурбон, один на один, вот так встреча, вот так разговор – было уютно, пока не появилась она – та, которая, она самая, как ее, я помню, а она представлялась, называла имя? Ну, как всегда, придется изгаляться, извращаться-расстраиваться, нужно же вспомнить, обрисовать, так сказать, каждую ее прелесть. Округлая такая, шарообразная, талия все же хорошая, талия тонкая, как в ней все уместилось, не понимаю, хирургические вмешательства, может такое случиться? Пончик Бурбончик, назвалась она так. Вид был у нее такой, будто бурбон прожигал ей нутро ¬– нутро исковерканное, раздосадованное – он прожигал ей нутро, касался внутренностей и бил их ногами, больно так, больно, ей было трудно дышать, она вздыхала, и не могла задохнуться, голову прижимало к барной стойке, а ноги подпирали пол, поддерживали его, чтобы тот не упал. Я следил за ее волосами, но не видел их цвета – здесь было слишком темно, слишком сонно и душно, здесь нам обоим казалось, что где-то под землей, на нижних этажах заведения, скрывается темный погреб – в нем были расставлены бочки, в идеально-строгом порядке, бочки разных размеров, вмещающие в себя определенное количество литров, способные напоить любого посетителя, от мала до велика и от велика до мала. Бочки на бочках, девять чертовых комнат. "Вам плохо?" – спрашивал я. "Мне хорошо" – отвечала она. Я заказал ей освежающий коктейль, освежающий коктейль "Какой-то" – да-да, именно его, мутную жижу голубоватого оттенка, – затем предложил пару таблеток анальгина, чтобы прошла головная боль – "Какие-то" таблетки растворились на дне пенящегося стакана. "Здесь есть темный погреб?" – спрашивал я. "Должен быть" – отвечала она. Мы отправились на поиски. Мы отправились "отправляться". Мы отправились отправляться на поиски. "Где же он, дорогая?" – спрашивал я. "Господи, я не вижу, я совсем ничего не вижу" – отвечала она. Мы искали погреб под лестницей, под высокими столами и стульями, мы заглядывали в служебные помещения и бросались на подвыпивших посетителей, мы скрывались от грозной охраны и полностью прошерстили все помещение, мы искали, черт, мы правда искали, но в конце-то концов нашли?! Нашли. Мы отыскали темные кабинки мужского туалета – мужского ли, кто знает – кто знает, куда она меня потащила и почему она меня потащила, или я ее потащил, я что ли, так, разве не я здесь инициатор, разве не мне это нужно, нужно не нужно, кто знает, кто знает, Бог знает, он видит, он все видит, всех и вся видит, и меня и тебя и прочих, тех, других: тех, что засиживаются в кабинках, тех, что усиленно слушают тишину, тех, что пытаются оправдаться – он подсчитывает кирпичи и укладывает их в стены, строит дома из десятков семей, многоквартирные, отапливаемые дома, где есть вода, газ и электричество, он помнит день, когда мы родились, помнит место, в котором он нас зарегистрировал: край, область и город, прилегающие шоссе и дороги, помнит улицы, на которых детьми мы покупали мороженое, помнит площади, на которых собирались очереди, очереди за молоком – материнское молоко в трехлитровом бидоне – помнит лавочки, на которых расстилались газетки, расставлялись рюмочки и распивалась водочка, здесь было хорошо: тихо, мирно, шутливо, привычно, никакого шума, никаких передряг, здесь люди терялись в дремучем раю и слишком быстро находили своего зеленого змея. Пончик Бурбончик сотрясала стены нашей кабинки. Ногами, руками и головой – мы плохо помещались внутри, часто вздыхали и шмыгали носом, старались сосредоточенно рассредоточиться – рассредоточено сосредоточиться и не мешать друг другу. Кто сзади, кто спереди? Ну вставай, хорошо, вставай, пусть будет по-твоему. По-твоему, по-моему, "по-твоемоему", ладно? Я выискивал пространство между нашими распаренными телами и пытался вдохнуть свежий воздух, просачивающийся сквозь гладкие стенки кабинки ¬– тонкие струйки свежести, хотя какая здесь свежесть, ну, все-таки какая-никакая, нам достаточно, нам, знаете ли, в таком положении, можно и подышать, уф-уф, я в позе орла, уф-уф, я лечу над городом, я, как видите, совершаю невозможное, а мои перья, так, где мои перья, черт, ты повыдергивала все мои перья, и что мне теперь остается, здесь повсюду рассыпан сахар, откуда он сыпется, эй, где твое белье, ты когда последний раз принимала душ? Я вгрызаюсь в шею Пончика и оставляю подкожную гематому, одноликий след, протяженностью во всю жизнь – бордово-красный ангельский нимб, уродливое клеймо зверя, число не число – она залила пол бурбоном, в тот самый миг залила пол бурбоном, мама-мамочки, как же я ей понравился: здесь стало скользко и в общем неловко, так отвратительно, хоть вырывайся и беги, беги не беги, никто не догонит, никто догонять и не станет, кому ты нужен, и кто еще в ком нуждается, она во мне, она, ты уверен, нет, не уверен, я ни в чем не уверен, как я могу быть в чем-то уверенным, когда я орел, а перья все растерялись, кому ты врешь, вот они, вот, на месте, тише, тс-с-с, потише, что, что такое, здесь рядом кто-то есть, кто-то находится, черт, и что, что с того, вот, кто-то решил воспользоваться сортиром, нет-нет, подожди, он сопит, кто, этот кто-то сопит, как старый-престарый черт, милый, не пугай меня, я боюсь, да, я боюсь, сейчас он выползет и сожрет нас, ты дурак, мамочки, какой же ты дурак, почему это, да потому, кто в это поверит, я суеверный, ты просто дурак, прекрати обзываться, вот тебе, вот, получай, милый, не останавливайся, а ты тогда замолчи, замолчу-замолчу, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, Федеральный закон "О связи", Федеральный закон "О пожарной безопасности", Федеральный закон "Об основах охраны здоровья граждан ", Федеральный закон "Об обществах с ограниченной ответственностью", Федеральный закон "О персональных данных"... Жаль, что все так закончилось. Мы обнимемся на прощанье и в то же мгновение на моем счете появятся лишние нули. В следующий раз мы покажемся незнакомыми, мы будем смотреть в разные стороны и отворачиваться друг от друга, совсем как в привычные обезличенные дни: я избегаю тебя, ты – меня, и все у нас хо-ро-шо, никто никого не знает, никто никого не держит, никто никого не винит, улыбнешься, ну что же, я тоже, вот, держи, держи-держи, забирай, не нужно, вот видишь, тебе не нужно, никому не нужно, а мое дело закон, блюсти справедливость – я теперь передохну, передохну пару дней и начну свое долгожданное путешествие.

Каждая третья женщина...

Сделала минимум один аборт, вы представьте себе, минимум один аборт, это по статистике, уже немало, вот черт, а максимум, максимум здесь хоть кто-нибудь сосчитал, кто-нибудь взял в руки калькулятор, ткнул пальцем в кнопочку, определил количество нулей? Сколько, сколько, я вас спрашиваю? Ответьте мне на вопрос. Я наводил справки, затрагивал медицинских экспертов, имеющихся в знакомстве врачей, все они утвердительно кивали мне головой и пытались согнуть неутешительную цифру на пальцах, и я отворачивался, я затягивал галстук на шее и возвращался в машину, раз за разом, снова и снова – я заводил двигатель и отправлялся домой, наполнял чашку чаем и нарезал лимон, я сжевывал дольки лимона и сглатывал излишки слюны, галстук сдавливал горло, а горло натягивало галстук, галстук сдавливал гордо, а горло почему-то стеснялось – шелк разошелся, распался на нити, размоченный лимон покоился на языке, я обжигал горло кипятком, пытаясь понять, почему, почему же, с чего человек так сильно любит любить, что ж за любовь здесь такая, что женщина готова страдать за нее, выплачивая миру столь неуемный кредит? Люба страдала, а Страда любила – ничего не поделаешь, ничего не разрулишь. Я покупал билеты на самолеты, тратил время на поезда, собирал чеки на бензоколонках и пребывал в состоянии трепета, я брал самые громкие дела, выигрывал их, чтобы покрыть расходы на поездки, я прятал голову в сумасбродстве, прикрываясь пока еще условной идеей. Земля уходила из-под ног, а я все бежал, бежал, торопился, пытался скомпоновать медицинские факты и дни, проведенные с любовницами и любимицами, я находил слабые оправдания и подбадривал себя количеством свободного времени, все было слепо, черт, ведь слепее некуда, и зачем, и зачем, для чего? После встречи с тобой я отправился в Тулу, совсем ненадолго, я был там проездом, я нашел себе очередную – я поймал Ромовую Бабочку за крылышки, аккуратно так, бережно, с замиранием сердца, я открыл новый счет, новое число "Раз-два-три", отмеченное на календаре моей жизни, я напоил ее ромом, мы вернулись ко мне в гостиницу, а дальше как по накатанной – покатилось, засвистело и замерло. Я укрыл Бабочку коконом – кокон из двух одеял, белоснежные покрывала влюбленности, наконец она закрыла глаза – замерла, замерла и уснула. Я оделся и вышел в прихожую: здесь стояли мои ботинки, здесь висело мое пальто, здесь лежали ключи от машины, а теперь я куда, куда же осталось, в Москву что ли, в Москву? Верно, в Москву. Вся Россия мой дом. Ну так и отправляйся, хватай вещи и беги, торопись, ну, давай, ускоряйся, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, побежал-побежал-покатился, покатился-разбился-о-стену, замер-вырвался-вновь-побежал. Трасса М-2, я приветствую тебя. Любовница или любимица? Кольцевая дорога остается позади. Чертаново южное, Чертаново центральное, Чертаново северное – я выглядываю в окно, но стараюсь не смотреть на чрезмерно яркий свет дорожных фонарей. Один за другим, один за другим, один за другим, хоровод сияющих одуванчиков, стоит дунуть и свет погаснет, он оставит нас без тепла, солнца больше не будет, ночью солнца и вовсе может не быть, да, это ночью, а днем, что ты скажешь про день, день рано или поздно заканчивается, и мы привыкли, мы привыкли заканчиваться, мы привыкли обходиться без солнца, так зачем оно нам, солнце это высокое, его слишком небрежно повесили, нам теперь не достать, нам не достать, ты слышишь, зачем издеваться, зачем глумиться над нами, подставь лестницу и дотянись, искупи все грехи и подпрыгни, ты сможешь, я верю, я верю в тебя больше, чем ты поверил в меня, а что значит верить, прошу, расскажи мне про веру: ты слушай, ты слушай, сынок, была, значит, такая Вера, представил себе, самая обыкновенная с виду Вера, да это только по первому взгляду, Вера была не простая, Вера жила в позолоченных хоромах, снаружи совершенно непримечательных, но внутри расписных, в небоскребах, обнесенных заборами, со специально огороженной территорией – помимо огромных комнат в домах располагался завидный гардероб, позволяющий Вере менять свое настоящее лицо когда заблагорассудиться, когда она того пожелает, она очень любила наряжаться, наряжаться-раскрашиваться, всякий был макияж, разные там платья, платья на платья, черточки и линии, ромбики и квадраты – сегодня она исступленная праведница, а завтра она фанатичная грешница – поорет-поорет, побеснуется, затеплит восковую свечу и начнет очищать подсвечники, подольет масла в лампадку, наконец успокоится – наряды, скрывающие ее истинное настроение, неприкрытая плюшевая мимика и кресты, кресты нательные и настенные, деревянные и золотые, с цепочкой и на веревочке, бесконечное множество, множество бесконечного множества, крестики-нолики, крестики-нолики, крестики-нолики. Вера, одежда и вновь. Вновь и вновь, вновь и вновь, раз-два-три, вновь и вновь, раз-два-три, новь на новь, крестик на нолик, нолик на крестик, крестик побеждает, а нолик объявлен еретиком – любимая игра, скоропостижно воспитавшая в Вере циничный взгляд на жизнь. Сплетаюсь с автострадой и проскальзываю через ТТК, все ближе и ближе к Садовому – столичная яйцеклетка раскроет передо мной каждую гостиничную дверь, я проникну вовнутрь и начну копошиться, начну оплодотворять этот чертов город, оплодотворять, оплодотворять и оплодотворять, без продыху, без передыху, мне нельзя тянуть время, жизнь так ощутимо затянулась, идеи слишком быстро застаиваются, тогда торопись, дорогой, торопись же, мой милый, тебе нельзя терять ни секунды , заткнись, дорогая, ведь все же ты понимаешь, что это ты виновата, это ты виновата во всем – ты не бесплодна, ведь так, не бесплодна, подумать только, целых шесть лет жизни, и за эти шесть лет ничего, ничегошеньки, ни черта, но зачем же так страшно, зачем так бесстыдно мне врать, я не понимаю, ты ложилась под нож, боже, ложилась под чертов нож – прожектор раздвигал тебе ноги, ведь так, – а как это еще делается, что ж, я и знать не хочу, я не хочу думать о том, каким образом ты убивала наших детей, но зачем, ты скажи, ну зачем, почему нельзя было сразу остановиться, и просто сказать мне "Постой, дорогой, все закончилось – ты прости меня, ради Бога" и бежать, улетать, улепетывать, махнуть веревочным хвостом и скрыться в небе, где Бог и Господь и Вседержитель, где ангелы летают, где птички поют, где на небе зажигаются звезды, где летят самолеты в Анапу, Анталию и Афины – где взлетают нигде и всюду, где нигде и повсюду не будет таких, как я. Я четко определил, где следует остановиться на ночь, я своевременно все продумал – подальше от Кремля, но чтоб живописно, исторический центр Москвы – мне нужен хороший вид, вид на аквариум, заселенный золотыми рыбками, здесь и сейчас они всплывут на поверхность, в ожидании моего появления, в ожидании моего долгосрочного заплыва – выпрямляюсь, группируюсь, ныряю – шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, мне нужны приличные заведения, приличные заведения семейного формата, вроде тех, куда можно прийти и не испугаться, вроде тех, где не нужно специально искать желанных, где все сразу мне станет ясно, потребляют ли там алкоголь или нет. Под прозрачным окном Пекина закругляется магистральная улица, плотно опоясывающая мой белоснежный халат. Я выбрался из ванны и уселся поближе к окну, заправив гостиничный стакан второсортно-первосортным виски, стандартным объемом алкоголя, позволяющим продолжить мой теперешний пеший путь. Второсортный второсорт, первосортный первосорт, ну а какая разница, ну к черту, какая, – только б не простудиться, болеть мне совсем нельзя, сейчас здесь опухну и вывалюсь на улицу, лишь бы только допить этот жидкий крысиный яд, меня разнесет, так точно, разнесет-разорвет на мелкие кусочки, на крошечки-атомы, я соединюсь с воздухом и полечу, полечу на улицу и вылечу на Триумфальную площадь – там в нос к кому-нибудь занюхнусь: р-р-раз, пф-ф, кхе, и нет меня, н-е-т-у м-е-н-я и не было, хотите поспорить, а вы откудова знаете, а вы меня видели, нет, не видели, так чего же вы говорите, чего же вы завираетесь, вы попросту любите врать и даже теперь мне соврали? Я только желал бы, чтобы уличный врун зачихался, зачихался-закашлялся и небрежно сморкнул меня на московскую плитку, где мне, в общем-то, было самое место. Куда все разбежались? Ау! Отзовитесь. А сколько натикало времени? Почему же так рано? Если присесть на качели и немного здесь подождать, люди повалят на улицу, люди должны повалить на улицу, люди обязаны отправиться на работу, это их данность, в конце-то концов, их изначальная установка, здесь ведь так принято, всем попросту необходимо жить по расписанию: когда просыпаться, когда выходить из дома, с каким темпом следует шагать по тротуару, во сколько надо прийти на работу, чтобы не опоздать и не попасться начальству, в какое время устраивать обеденный перерыв, в который час отправляться домой – ужинать, срать, общаться с детьми, складывать в стопку платежки и квитанции за ЖКХ, ласкать жену и наконец засыпать – все это решается расписанием, общепринятым темпом жизни столицы. Ну, давай, ускоряйся, чего уселся, искать пора, искать, выискивать оправдания, найди оправдания, где можно купить оправдания, вы не подскажете, вы не знаете, нет, искать самостоятельно, вы издеваетесь, я только и занимаюсь тем, что ищу их самостоятельно, только вот сил моих теперь уже не хватает, не хватает мне сил, нет, не смешно, это грустно, поверьте, здесь совсем никого, но кто же мне сможет помочь? Дорогая – не совсем дорогая, но все же – ты сможешь ли в это поверить? Я отыскал предостаточное количество заведений семейного формата, оплатил несколько часов пребывания в ресторане "Bolshoi", запивая недоумение изрядным объемом алкоголя, и ничего, ничегошеньки, черт, ты представь, я хожу, прямо хожу-брожу туда-сюда по Тверскому бульвару, вглядываясь в беззвездное небо, как ты и мечтала, но ничего, да, совсем ничего не происходит ¬– все они куда-то подевались, куда-то исчезли, бульвар был пуст, лишь тут и там изредка возникали шахматные фигуры пожилых людей, двигающихся по своим престарелым черно-белым клеткам, я следил за каждым медлительным шагом и выдумывал картины их опечаленной смерти, когда, как, при каких обстоятельствах, но это ведь было совсем неинтересно, и правда, теперь я не об этом, так вот, дорогая-недорогая, ты просто представь, как я заседаю в безлюдном баре "Под мухой", в забитом углу тишины, сейчас здесь должен кто-то появиться, сейчас-сейчас, кто-то женского пола, ну же, вот-вот, я почти ее вижу, любимую, холодную, неживую, боюсь не заметить, промолвить глазами "Уйди", но тогда она испугается – она испугалась, она не пришла – никто не пришел, и некому теперь, некому, говорить слова теплые, слова, значения которых теперь я не знаю. Не понимаю тебя – не понимаю.

Никто, никому, ничему...

Не нужно, не требуется, ты слышишь? Никто не смотрит, никто не интересуется мною. Человек ненужный, человек неценный. Без имени, фамилии, без мнения, без голоса – ни эмоций, ни боли, – ничего нет, ничего не было, преобладало ничто – Ничто руководило всеми. Ничто диктовало правила существования, Ничто вело за собой людей, мягко так, бережно и под локоть, Ничто сопровождало их повсюду, давало им право выбора, право заведомо ложное, но внушающее надежду, надежду-одежду, которой могли запахнуться миллионы, Ничто разрешало людям смотреть по сторонам – на стены, кирпичи и дороги, шоссе, бензозаправки и железнодорожные пути – Ничто задавало людям вопросы, затем смеялось и не требовало ответа, Ничто говорило, говорило, шептало: про шины, машины, метро, поезда, глаза, голоса и шорохи: мне вспомнился Курск... Брянск, Орел и Тула. Липецк, Воронеж и Белгород. Тамбов, Рязань и Владимир, Тверь, Смоленск и Великий Новгород, Саранск, Пенза, Саратов – Самара, Оренбург и Уфа – Нижний Новгород, Чебоксары, Казань – Петербург, Петрозаводск и Архангельск – Екатеринбург, Тюмень и Челябинск – Новосибирск, Барнаул и Томск – и каждый город был частью Москвы, и каждый город был частью России, и каждый город был частью меня – Москва делилась на равные доли, разрывалась на куски, теряя собственное лицо, но было ли лицо настоящим, каким оно было – скажите, покажите, узнайте – найдите лицо в толпе, в толпе постоянства, комфорта и животного спокойствия, средь стада обезглавленного скота, возвращающегося обратно в стойло. Средь общего, общего, общего, средь общего зеркала мест, я встретил ее, я увидел ее, я заметил ее только здесь – прозрачную, тонкую, бледную, холодную и воздушную, казалось, ее кожа была покрыта слоем нежного полиэтилена – полиэтилен взлетал, задыхался и опускался на землю – ветер гнал ее прочь, но она сопротивлялась, она чего-то ждала, чего-то или кого-то, а может быть ничего: ни того, ни другого, ни третьего, я прохаживался вдоль ее улицы и рассматривал желанную с ног до головы: ноги были напряжены, а руки сжимали, сжимали и сдавливали кусочек картона ¬– нежную материю эпохи одурманенного спокойствия. На нем было что-то написано, какие-то буквы-каракули, я не глядел, мне незачем было вчитываться в ее проблему, я попросту подошел, медленно и сзади, обойдя кругом ее взъерошенную фигуру – девушка была миловидной, ее нераспустившиеся каштановые волосы были собраны в лоснящийся пучок: наскоро скомканы и подобраны красной резинкой. Я опустил деньги в ее полиэтиленовый пакет и предложил где-нибудь пообедать – девушка, конечно, была не против. Безмолвно, будто бы опасаясь чего-то и спрятав картонку в сумочке, она побрела за мной. О да, да, она была голодна и разговор наш поначалу все также не склеивался: множество недосказанностей, ее взгляд, ее безвременный взгляд ожидания выпытывал из меня сокровенное, то, с какой целью я приехал в этот город, то, для чего я теперь живу. Но я умолчал. Я стал узнавать, для чего она собирает деньги, и девушка рассмеялась, это было так неожиданно, так глупо и отталкивающе, что я испугался, я испугался, что давно уже был разгадан, что главная цель моя была в этот миг разрушена, уничтожена и растоптана в пух и прах – мое единственное и истинное лицо спряталось за нелепой улыбкой и тогда я ужесточился, я был задет столь дерзким поведением моей желанной, она хохотала, она надо мною глумилась, и в это мгновение, – секунда, одна-единственная секунда смогла пошатнуть всю высокую цель моего приезда – я снова начал искать оправдания. Оправдания, оправдывающие оправдания. "Мне назначена операция" – отвечала она. "Сколько потребуется?" ¬– спрашивал я. "Много" – отвечала она. "А когда?" – спрашивал я. Девушка поняла меня правильно. В тот день я назвал ее Зайкой Попрошайкой. Я заказал нам бутылку вина, быстро разлил его по бокалам и мы принялись за дело. Разговор был сведен на нет, Зайка неотрывно смотрела в мои глаза и только тогда я решился добавить в ее бокал две таблетки снотворного – открыто и ничего не скрывая. Желанная принялась пить с таким усердием, будто бы я ее в чем-то испытывал. Глоток за глотком, насилие над насилием, она самостоятельно вершила свою судьбу, я был не в праве ее останавливать, ну кто я такой, ну что я такое, и зачем, и зачем, почему? Окончательно расплатившись и распластавшись, мы отправились в гостиницу – Зайка повисла у меня на руке и покачивалась из стороны в сторону, словно куколка-неваляшка, стремящаяся удержать равновесие. К какой категории страстности она относилась? Первая категория, она же нулевая, нулевая-пассивная – категория ведомого стремления. К данной категории относятся люди, побоявшиеся признать себя слабыми – нет-нет, они все же стремятся, но с опаской поглядывают на собственное отражение и, окончательно в том заблуждаясь, предпочитают чувствовать других заместо себя. Вторая же категория, она же категория изначальной властности – категория слабовольных людей, признавших слабость свою и научившихся ею пользоваться с целью нахождения недолговечной жизненной силы. Третья категория страстности – страстность карьерная, сметающая все на пути стремления, шагающая по головам и выжигающая все на своем одиноком пути. Страстность человека третьей категории неоспоримо вызывает зависть у многих ведомых и признающих слабость свою. Четвертая категория, она же "Чертвертая" – категория животного триумфа, человеческой тяги к созданию, совокуплению и творческому безумию, страстность высокая и одновременно низменная, прибитая Богом вплотную к земле, но в то же время окрыленно-небесная. Что может остановить подобную страсть? Ничто, совершенное ничто: ни человек, ни закон, ни какой-либо высший разум не способны свергнуть царицу Страсть с ее высокого трона, сплетенного из обнаженных тел человеческих. Так, вся жизнь человека испокон заключалась в движении – неуемном движении по ступеням страстности, еще шаг, девочка, еще шаг, милая, мы достигнем конца, мы построим начало и породим Бога своего. Еще мне не веришь, еще не вступаешь со мной в диалог, но скоро познаешь, ты скоро прочувствуешь всю мою безусловную правоту и закроешь глаза, трепетно внимая и безмолвствуя. С миром удовлетворимся и с миром изыдем, с миром удовлетворимся и с миром изыдем, с миром удовлетворимся и с миром изыдем... Как только мы вошли в номер, Зайка отключилась. Я отнес ее в ванную – медленно, осторожно и бережно, аккуратно стянул с ее тела огрубевшую от частой носки одежду, и стал омывать ожившее тело водой. Нет, она не была кирпичной ¬– ее кожа покрылась мурашками и стала слегка розоватой, полиэтилен натянулся, разошелся на нити – Попрошайка наслаждалась, прикрыв рукою глаза. Лишь изредка она вытягивала свою шейку, как бы ее разминая, и тихонько стонала, постанывала-всхлипывала, обессилено чуть и покорно: "У-у-у-у-у-у-у-у", – она не видела моего лица, не видела моей чистой радости и не чувствовала всепоглощающего спокойствия, с которым я прикасался к ее одиноким местам. Окончательно распарив ее поверхности, я завернул ее в полотенце – белоснежное полотенце без белоснежных следов – я подарил ей тепло, то самое тепло, которого так недоставало моему нерожденному ребенку, мальчику или девочке, девочке или мальчику, какая разница, черт, половые органы не создают особых различий, ты что же, глупенький, ты что же, миленький, еще как создают, не надо так шутить, вот ты только представь, какая произошла бы сумятица, будь у всех между ног одинаковое местечко, одинаковые писульки-свистульки, нет-нет, ты представь, ха-ха, представь-представь, ведь ужас, правда, катастрофа, согласен, ну так чего тогда ноешь, чего тогда слюни-сопли, эти твои "Сю-сю", зачем же это, зачем это все, ну, вот, утрись, возьми полотенце, зеркало совсем запотело, ты только посмотри на себя, ну, куда это годится, так, давай, напрягись, нам идти-то два шага, возьми меня, нет, возьми меня крепче, и неси-ка в комнату, туда, где мы оба найдем покой, туда, где мы сможем удовлетвориться – где увидим беззвездное небо, беззвездное небо над печальной Москвой. Я взял ее. Взял ее всей печалью Москвы. Зайка покрылась судорогами, упала на ровную простынь и стала мычать нечленораздельные слова, причитания, способные раздосадовать любого отпетого гуманиста. Но нет, не меня. Нет-нет, не меня. Я коснулся ее плеча и приготовил резинку ¬– секунда, иголка, вонзаю. Попрошайка вздохнула, впустив в свои легкие достаточное количество кислорода, мы двигались почти что синхронно, почти что точь-в-точь, ну что же, кричи, говори мне, как тебе неудобно, вздыхай, задыхайся и корчись от боли, ну же, почему я не слышу знакомых до боли звуков, почему, почему же, скажи, рассуди, ты откуда такая умная, ты откуда такая взялась, нет, не спорь, ты умнее немногих, любвеобильная моя синхронность, ритм сердца моего, мы бьемся вдвоем, за лучшее будущее, за наших детей, за тех, кого еще можно родить, ведь так, ты сможешь родить, только вдумайся, как мы сможем быть счастливы, мы купим коляску, или возьмем ее у знакомых, по вселенской традиции, по традиции совокупления, ну а чем же плохо, не понимаю, чем плохо быть семьянином, погуляем по парку, ведь так, ты любишь деревья, нет, не любишь, но любишь любить, а как же деревья, деревья подарят нам кислород и мы будем жить, будем здравствовать, вдыхая в свои легкие чистую смесь кислорода и инородных газов, наш школьный курс химии, ты помнишь курс химии, здесь будет азот и кислород, основные любовники, без излишеств, никаких измен, ты слышишь, совсем никаких, ты попросту не успеешь, ну какие измены – ну какие измены, если ты прямо здесь, прямо здесь на постели, а я натянул скафандр, плотно-плотно, ты и не заметила, ты не заметила отверстия от тонкой иглы, и была ли игла, быть может он сам порвался, у тебя было такое, ведь так, было же, не прибедняйся, я вижу по твоей позе, тебя распластало, ты такая доверчивая, но зачем, ну зачем, почему? Я больше ничего не скажу, нет-нет, не скажу, будь покойна, но я попрошу – я совершу одну-единственную просьбу: ради Бога, нет-нет, ты послушай, я серьезно тебя прошу, я устал, я устал говорить, я устал рассуждать и копаться в самом себе, я прошу тебя, искренним голосом жизни, жалобным гулом машин, шелестом ушлых прохожих, говором тех кирпичей, созданных по образу и подобию Его – ради Бога, роди Бога... Ради Бога. Роди Бога. Ради Бога. Роди Бога. Раз-два-три-раз-два-три-раз-два-три... Федеральный закон "О связи", Федеральный закон "О пожарной безопасности", Федеральный закон "Об основах охраны здоровья граждан ", Федеральный закон "Об обществах с ограниченной ответственностью", Федеральный закон "О персональных данных" – спит? Зайка, ты в сознании? Укусить ее за ухо, что ли? Чувствует хоть что-нибудь? Почему замолчала? Не думай, не думай, сконцентрируйся, не думай, раз-два-три... А бледная почему? Что случилось, нет, правда, что с ней происходит, эй, дорогая, эй-эй, ты чего, ты чего здесь такая бледная, что с тобой, ну, что случилось, чувствуешь так, а так, эй, что за черт, ты слышишь меня, ну давай же, попробуй, дай я тебя приподниму, вдохни, нет, вдыхай, ну, фуф-фуф, давай, открой рот, фуф-фуф, черт, не сейчас, нет-нет, не сейчас, не надо, я прошу тебя, дыши, давай, вдохни, воздуха, воздуха, ну, давай же, сладкая моя, заинька, я прошу тебя, ну... Зайка не вдохнула. Я не знал, что мне делать дальше. Я бросился в коридор: здесь стояли мои ботинки, здесь висело мое пальто, здесь лежали ключи от машины, но здесь, о черт, как же это нелепо, тьфу-тьфу-тьфу, как же странно выходит – комично, ты только вдумайся, – здесь, совершенно точно, здесь, совершенно верно, не находилось меня – Меня, того самого человека, который мог бы выбежать из номера, спуститься вниз по лестнице, измеряя коридоры быстрым шагом, примеряя на себе душные кабины лифтов, вниз, в самый низ, в лобби, вот черт, какое еще лобби, просто вызови скорую, вызови скорую, вызови скорую – о нет, я не смог, нет-нет, я до этого не дотягивал, я осознал это окончательно, но в то же время спокойно, с легкостью наивного негодования, но где же, где же я скрылся, в какой момент, когда, – ну что же, подумай – я не знал, что мне делать дальше, и куда, и когда, и почему?