Один

Сергей вышагивает перед окном, гулкий стук эхом отражается от стен, кабинет слишком пуст и это раздражает мужчину ещё больше. Он порывается уйти вслед за Волковым, но в голове всё ещё звучат набатом неосторожно брошенные слова «Прекрати истерить и не мешай…». Это слишком для него, всё не должно было пойти вот так. Виски сдавливает тупая боль. — Я воспринимаю всё слишком близко к сердцу, — говорит Разумовский сам себе. — Он был зол, а я действительно заволновался, как глупая школьница, мне не следовало так себя вести. Он подходит к автомату и смотрит на ряды цветных бутылок. Жаль Волк не любит газировку, он вообще к сладкому относится равнодушно. Сергей касается пальцами холодного стекла и проводит ровную линию вниз, в голове разом всплывает море воспоминаний из детдома. Все они полны Олегом, он присутствует в каждом, защищает от мальчишек, притаскивает откуда-то карандаши и линованные листы, отдаёт всё сладкое, при этом морща нос, словно недовольный пёс. Это всё так далеко и одновременно так близко, словно в другой жизни. Отойдя от автоматов, Сергей медленно обходит комнату, останавливаясь у картины, всего лишь копия, но радует глаз не хуже оригинала, висящего в Уффици. А ведь Волков был первым, кто не обозвал его извращенцем, увидев карандашные зарисовки Венеры в тонких тетрадках. Тогда ещё совсем мальчишкой, он с серьёзным видом слушал длинные рассказы рыжеволосого о великих художниках, главным в его монологах, конечно, был Боттичелли, но и другие мастера всплывали то тут, то там. Олег слушал с разумным интересом, иногда кивал и наклонял голову чуть вперёд, ставя её на сложенные в замок пальцы. Зная, как легко может расстроиться и закрыться в себе Серёжа, он никогда не перебивал его, задавал простые вопросы, какие мог, и непрерывно смотрел в искрящиеся воодушевлением глаза напротив. От воспоминаний становится пусто в голове, Сергей резким движением откидывает с лица, лезущие в глаза, рыжие пряди и падает на диванчик. Он немного жестковат, но это не имеет значения, ведь именно данный предмет мебели, единственный из всего в кабинете, выбирал не Разумовский. Мужчина вспоминает, как усмехнулся Олег, увидев его впервые: «Мне нравится чёрная кожа. О неё трудно натереть колени и локти.» Сергей тогда чуть не подавился воздухом, но успел совладать с собой и лишь слегка покраснел. Диван был куплен и опробован в тот же день. Сразу после ухода грузчиков. Сергей мычит и прижимается затылком к чёрной коже обшивки, ощущая, как от этого воспоминания внизу живота стягивается тугой узел. Рука сама ныряет под резинку и скрывается под двумя слоями дорогой ткани, пока губы почти беззвучно шепчут просьбу. — Марго, запри кабинет, пожалуйста. ИИ откликается, и слышится щелчок блокировки. Блондинка мило улыбается и исчезает с большого экрана, приглушая его свет, чтобы не мешать Разумовскому. Она даже слишком умна и сообразительна в теме человеческой психологии для простого искусственного интеллекта, возможно из-за своего создателя, слишком чувствительного и эмоционального. Комната погружается в приятный глазу полумрак, откуда-то снизу доносятся звуки города, сигналы машин, крики людей, глупых подражателей Чумного, которые возомнили себя самыми умными. Разумовскому плевать, он закрывает глаза и думает об Олеге, о его сильных руках с грубыми пальцами, обхватывает твердеющий член и чуть сжимает. Это до безумия приятно, и вызывает толпу мурашек, которые проходят от плеч к скулам и до самого затылка, приподнимая на своём пути короткие волоски. Те самые руки, Разуму становится неловко, когда память подкидывает картинки с покрытым блестящими каплями пота Волком, такого одновременно опасного и желанного. Сергей начинает мерно двигать ладонью, оттягивая горячую кожу с головки, та трётся о бельё и неприятно ссадит, но это мало волнует, прикусившего губу, рыжеволосого. Он упирается пальцами в пол, приподнимая бёдра навстречу приятным движениям, свободная синяя рубашка задирается открывая живот, а резинка штанов сползает ниже выпирающих бедренных косточек из-за чего кожу холодит лёгкий сквозняк. Пальцы двигаются всё быстрее и мышцы на бёдрах напрягаются, это странное ощущение, как когда хочешь зевнуть, и мир теряет звуки. Сергей старается ускориться, но запястье из раза в раз сводит лёгкой судорогой, заставляя замедляться. — О, боги… — шепчет он, ощущая, как тело тяжелеет, а все мышцы деревенеют, это верный признак, он начинает рвано подкидывать бёдра, считая в голове секунды. Но разрядка всё не наступает, чего-то не хватает и от этого хочется зарыдать в голос. — Попробуй сделать это иначе. Голос, прорвавший тишину кабинета, заставляет Сергея резко подняться, чтобы пытаться отыскать его источник, но голова тут же начинает тянуще кружиться, так, что к горлу подступает ком. В глазах так и вовсе темнеет и мужчина настороженно ждёт, когда наконец появится хоть маленькое отверстие среди всей этой темноты. — Тише, чего ты так подрываешься. — хрипло, словно после многолетнего молчания. Теперь Сергей узнаёт говорившего и поражается, как не смог сделать этого с первого раза. Правда, лёгкая насмешка сквозящая в словах и не даёт в полной мере порадоваться возвращению Волкова. — Ты продолжай. — говорит темноволосый, откидываясь в кресле и с интересом наблюдая за Сергеем. От этого взгляда хочется спрятаться, и Разумовский ловит себя на мысли, что раньше, до всего этого погружения в IT, такого не было. Волков наслаждается тем, как сидящий на диване, Сергей опускает взгляд, в темноте не видно, но скорее всего, сейчас всё его лицо пылает от стыда. А темноволосый сидит в крутящемся кресле за столом и жадно наблюдает. Сергею становится слишком жарко. И он слушается, вновь опускается на диван и, ведя рукой по животу чтобы успокоиться, ныряет под тонкую ткань штанов. От одного лёгкого прикосновения всё словно возвращается на свои места, будто и не было этого внезапного появления Волкова, и Сергей не расстраивался из-за его слов. Пальцы снова находят чувствительные точки, начинают действовать по привычному сценарию, но лёгкое покашливание из другого конца комнаты напоминает Разумовскому, и он поднимает ноги, ставя их на край дивана. От понимания того, что он собирается делать, становится ещё более стыдно. — Иначе. — командует Олег, и Сергей сглатывает. Он прекрасно понимает, что имеет в виду Волк, но это будет слишком. — Ну же.— подначивает он и начинает подниматься со своего места. Сергей реагирует сразу, поднимается, пряча взгляд, становится коленями на диван и ложится грудью на спинку. Нельзя чтобы Волк подошёл, иначе произойдёт что-то плохое. Раздаётся одобрительный смешок. Чёрная кожа неприятно липкая, побирается в складки у коленей мужчины, издавая странный скрежещущий звук. Он заводит руку за спину и медлит, медлит. Это слишком интимно, слишком вызывающе. Но вместе с тем, это возбуждает, заставляет постоянно думать о том, что за ним наблюдают, Олегу открывается прекрасный вид. Волк скользит взглядом по изгибу жилистой спины, всматривается в лицо, занавешенное рыжими прядями. Жаль, идеально было бы собрать их в хвост, чтобы Сергей не мог так прятаться. Пальцы Разумовского между тем скользят под резинку синих штанов, проходятся по разгорячённой коже, замирая прямо напротив сжатого входа. — Так ничего не выйдет. —шепчет Олег, чтобы не спугнуть мужчину на диване. И Сергей понимает это. Тянется другой рукой между диванными подушками, зная, что там должен лежать маленький тюбик. Так, лёжа грудью на спинке без опоры на руки, он чувствует себя беззащитным, он ощущает, как за ним наблюдают, и смущается этого вместе с тем, ощущая, как туже скручивается горячее нечто внизу живота. Олег наслаждается, и Разум прекрасно об этом знает, он не раз и не два видел, как глаза мужчины подсвечиваются огнём ожидания. Это подстёгивает быстрее открыть крышку и выдавить лубрикант. Теперь же некуда отступать. Первое проникновение. Распирающее ощущение приятно глубоко внутри, но не в месте, где растягиваются тугие мышцы. Они слишком сильно охватывают фаланги, плотным кольцом стягивая их вместе. Голова идёт кругом, и мужчина опускает её, чувствуя, как исчезают волосы с загривка, оставляя его открытым, это ощущается волнительно. Открывать шею перед зверем опасно. Так нельзя делать. Отвлёкшись от этих мыслей, Сергей понимает, что его рука уже долго не двигается. Болезненное ощущение прошло, и теперь он может проникнуть глубже, это приятнее, хочется развести пальцы в стороны и огладил всё внутри, от одних мыслей об этом, начинает покалывать лицо. Разумовский резко толкается фалангами и не сдерживает тихого хриплого стона. Проезжается грудью по спинке вперёд и замирает, наслаждаясь приятной наполненностью. Он повторяет движение, поднимает подбородок и поворачивается в сторону Олега. Они встречаются глазами, и в этот момент Сергей особенно удачно двигает пальцами внутри, задевая простату. Позвоночник прошибает током, приятное тянущее удовольствие расходится по бёдрам к рёбрам и пробегает вверх по шее, заставляя мужчину выгнуться, словно кошка. Слышится хруст позвонков и это должно было бы испугать, но звук остаётся незамеченным за гулом стоящем в ушах. Он почти физически ощущает, как взгляд Волка гуляет по коже, с нажимом проводя то тут, то там по чувствительным точкам, которые Олег успел изучить ещё когда они учились в школе. В памяти снова всплывают воспоминания. Их первый раз, совершенно спонтанный для Сергея, но как выяснилось долго планируемый самим Волковым. Небольшая комната на шестерых с тремя двухэтажными кроватями, их стоит у самого окна, отвоеванная у других мальчишек Олегом. Он помнит её словно и не прошло всех этих лет. Стена прямо над подушкой завешенная рисунками, и свисающее с верхней койки колючее клетчатое одеяло лучшего друга. Они сделали это прямо там, наверху, пока остальные где-то шлялись. Даже не укрылись одеялом, и не закрыли дверь. Разумовский мало, что помнил из того, что происходило в пыльной продуваемой сквозняками комнате: только горячие неопытные прикосновения, поцелуи, из-за которых кружилась голова, и обжигающее чувство смущения, накрывавшее его, стоило Волку дотронуться до любого участка кожи. Это было невероятно смущающе, словно дурманящий коктейль, градус которого бил по мозгам не хуже нейролептиков. В кабинете всё жарче или так кажется только ему, но кажется, что хватит всего минуты, чтобы Сергей потерял сознание. Руку постоянно сводит, всё предплечье словно горит в огне, и он, не выдержав, наконец спускает штаны, они собираются гармошкой у его колен сковывая их, но двигаться так удобней. Пальцы с звонким шлепком бьются о ягодицы, каждый раз попадая по нужному месту внутри. Другой он, боясь упасть, сжимает спинку, оставляя на чёрной коже следы от ногтей. — Хорошо справляешься. — шепот сбивает, рыжеволосый теряет взятый ритм и почти вскрикивает, когда пальцы случайно давят чересчур сильно. Шею сводит. И Сергей совершенно неосознанно громко стонет, открыв рот и чуть высунув язык, ему слишком хорошо, чтобы думать о том, как он выглядит со стороны. Когда начинает закладывать уши, кабинет уже наполняет симфония перемешанный между собой звуков шлепков, хриплого дыхания и громких надрывных стонов, они отражаются от стен и возвращаются эхом, но Сергей их не слышит, кажется, словно он не способен вообще что-то воспринимать, когда властный голос Волкова отчётливо хрипит совсем рядом: — Давай. Все мышцы сводит, и Разумовский замирает, закатывая глаза. Его тело содрогается несколько раз, словно от удара тока, сводит мышцы пресса, и он выгибает спину. Ноги совершенно ватные, и мужчина, отталкиваясь, падает на диван всем телом, утыкается носом в холодную чёрную кожу и рвано дышит открытым ртом. Вокруг нет звуков, а в кресле никого. Сергей понимает, что Олег ушёл, и ушёл уже очень давно…