Я так и не узнал "Зачем?"

Я так и не понял, что произошло в тот день. Всё необычное, что в нём было, ограничивалось наушниками в твоих ушах. Заламыванием твоих рук для разминки. И я делал в тот момент также. Стоял рядом с тобой и повторял твою гимнастику, чувствуя сходящие напряжение с мышц. Я так и не понял зачем. Что дало тебе повод? Мы не были особо близки, но ты был весельчаком. И кто бы мог подумать, что именно в тот день весны ты явишь своё веселье ярче всего, одарив её тихими тонами, вместо бурных звучаний смеха от беганья на переменах. Мы не были особо близки. Но я хранил свою любовь к тебе. "Пусть ты никогда на меня не посмотришь, пусть никогда я не стану сияющем под твой вид, пусть я — тихоня класса — никогда не подойду к тебе по характеру, пусть я никогда не увижу тебя, идущим под мою руку, я могу на тебя смотреть, пока не окончил школу, кое окончания ждём нас нескоро" - думал я в ту пору, утешая любовь. Ты был счастлив всегда. Я не видел на лице твоём слёз, но мозг мой мне теперь противоречит, внедряя, что плакал ты, когда мы были помладше, и вроде это в кабинете, когда у тебя забрали ланч бокс. И я вижу сейчас твою ручку и как ты ей вытираешь глаз, разнося покраснения по коже. Такими движениями. Вправо-влево. Но дурит ли меня моё подсознание, сказать я затрудняюсь. Мне кажется дурит. Я не помню тебя в младших классах. На память лишь фото. Воспоминания пришли после его просмотра. Разум со мной играет в "Сведи в могилу показом картин". Ты был так счастлив и громк всегда. А тихое твоё спокойствие того полудня объяснялось для меня тем, что ты начал бы отношения с Нанами. Я лицезрел вас, отмечая, как ты исправился до скромняги. А ты кидал на меня свой постоянный вздор, будто чего-то хотел, будто чего-то ждал, будто не осознавал, что она рядом, качает тебя всего, держит за руку. Ты как будто ждал, что я к тебе подойду, что я буду рядом, ты был сосредоточен на мне. А я на тебе. Ты так часто меня перехватывал серостью, что видел я на расстоянии поломанную, отображающую поверхность глаз, всё никак, всё никак, не сумея заглянуть тебе в душу, смотря тебе в тёплое зеркало, что хранил ты в глазницах, гадая, гадая, так сильно, впервые, гадая, что ты скрываешь там, что ты хранишь, что заряжает тебя на позитив, почему ты не сдавал раньше свои позиции под гнёты учителей на уроки, нелюбящих нарушение молчания шумом твоих анекдотов, заразным смехом от всех услышавших, почему ты смотришь на меня так не впервой, почему ты обладаешь такими глазами, что сейчас я бы назвал собачьи-грустными, но нет же, чёрт, нет, у собак нет таких грустных взоров на снимкам и согревающих в реально происходящем. Больше твоих глаза меня потрясло дальнейшее.Я — всегда, всегда тебя высматривающий — тебя не заметил. Наш учитель. Был для меня так страшен. Чуть позже, по прошествии нескольких лет я скажу своим друзьям, что не понимаю, как может наш учитель ОБЖ быть женатым на этой учительнице. Мы будем искренне ему сожалеть, но осуждать не будем. Женаты, имеют детей, живут — всё их дело. Сейчас уже нет этого учителя у нас в расписании. Но был я напуган в ту пору и не смотрел на тебя, не оборачивался на задние парты, писал свой тест после замечания о перепутанном в предмете листе, и вспомнил о тебе на середине урока, подумав, что раз ты, вопреки обычному, не подаёшь голос, ты исправился так сильно из-за девушки, а возможно напуган недавним громким объявление об скором окончании времени урока. Голос у учителя властный. Громкий. Всегда с ругающей интонацией. Ты молчал. Я ушёл провожать знакомую, что была со мной в ссоре, но общалась со мной по жизни одна из двух. Вернулся домой к пяти вечера, надеясь, что ты дошёл хорошо, делал дела, что уже не делаю и не вспомню, поругался с пьянчужкой-матерью, прошёл мимо пьяного тела отца, и сел в своей комнате, читая рассказы писателей с сайта, развалившись в объёмном кресле, под особо натянутый провод зарядки, идущий от андройда до штемпеля в чёрном тройнике, на моём импровизированном столе, из одной табуретки и доски от выдвижного отдела клавиатуры стола сверху. Мне позвонили. Было почти девять вечера. Я думал, что меня снова попросят сказать домашку или проводить до школы утром. Так было постоянно. Помню как был недоволен скорым покиданием кресла для подхода к портфелю. Недовольно взглянул на часы, снял трубку. Под звуки ходьбы и домофона, моя вторая знакомая сообщила, что ты мёртв. Мой телефон отключился. Я успел только переспросить. Получить подтверждение. Мои симки отказали, словно я поставил режим полёта. Включились сами. Я хотел перезвонить. Узнать подробности. Может утешить. Но не смог. Потерял быстро смысл. На ватных ногах покинул я комнату, и всё, что смог вымолвить, хоть не хотел говорить и верить: "Мама. У меня одноклассник умер". Не до конца имея контроль на телом, но до конца осознавая вокруг творящееся обычным, не шоковым, образом, я получил запрет ходить куда-то после школы и вроде даже выпалил некоторые подробности смерти, заикаясь. Но я ошибся в одном. В высоте. Точно помню: мать и отец чуть не поругались от безчувственности отца, немного протрезвевшего, развешивающеего бельё на балконе в свокй куртке для курения, которому всё сказала, после его выглядки к тазику с вещами, мать, который позже ушёл курить, и вроде вся его реакция на двойное сообщение новости было: "ага". А дальше. Не помню ничего. В ту ночь спал я плохо. Имя вертелось на языке, я боялся сказать, понимая, что человека нет, боясь, что потревожу его на небе, наверное, в ту пору веря в загробье иначе, вспоминал всякие книги, отводил свои мысленные произношения, будто был другой Нагито, подрывался отлить в состоянии пота по телу, не покурил свою вечернюю сигарету, ожидающую рядом на пепельнице — детской посуде — испытывал, сейчас полагаю, стресс. Утром я жевал бутерброды с большим трудом. Не было такого труда и когда тошнило меня от завтраках в ранее прошлое время. В то утро отец собирался со мной и матерью. Она, понятно, будила меня, а он всегда покидал нас раньше, но вспоминается его надобность сходить в больницу на анализы. Поди проверить печень. Пьяница чёртов. Не помню, уверен, что нет, но вроде он надевал свой костюм перед зеркалом, напротив меня, а я в то утро, сумев покончить с завтраком, одевал свой пиджак с трудом, ощущая деление жизни на "до" и "после", и даже видя заместо одетой вешалки эту слегка кривую черту. А голове ещё, почему-то, крутилась песня тогда любимой группы. Вспоминал, вспоминал я тот клип, тогдашнего своего фандом, с этой песнью, и как-то оказался в школе. Русский. Все рыдали. Учитель писал на доске "Как побороть своё горе? Работать, работать, работать". А я думал, как это неправильно, как это нам не поможет. А когда нас подняли в конце урока на минуту молчания. Я представлял, что ты стоишь позади нас с обычной улыбкой, время от времени ходишь по классу. Представлял, как стараешься поддержать нас иногда словами, чтобы о тебе не грустили, говорил, что всё равно рядом с нами, что веселиться стоит и без тебя. Я не мог плакать. Застряло где-то в груди. Посередине. Проживая следующие несколько дней, я страдал в ванной, избивая плитку, кричал "Нагито! Нагито!", слыша свой крик ослабленным произношением, практически средней громкости. Я представлял, что капли дУша — мои слёзы, что стекают они по моим рукам, одну из которых я размещал почти предплечьем у глаз, закрывая их, чтобы не видет на одного ребёнка осиротевшего мира, а всю воду на мне я принимал за белую слизь, олицетворяющую мою боль. Но закрытие глаз не помогало мне развидеть моё представление твоего тела. Как у святого на иконах, белого тела, в чуть более белой, от оттенка кожи, рубашке. Кто же знал, что я окажусь так прав. На твои похорона. Принесли фотографию, с расчётом не отображать ноты печальности твоих глаз. На фотографии ты был мёрт. Я рассматривал твою фотографию, снятую полицейскими. Мешковый вверх, отопырывающейся пояс брюк, в старом кино про маньяков служащий их типичным предметом туалета. Ты словно стоял, парил в воздухе. Твои руки на фото были раскинуты. Ты будто вещал миру в последние секунды жизни. Вокруг твоей шеи была аккуратнейшая петля. И это была единственный ситуация, в которой ты не улыбался. Я смог сгибаясь, сотрясаясь, зареветь от осознания незнакомого, что ты мог пройти, отчего не смог улыбнуться, видно находясь в такой степени состояния ненахождения сил и поводов для улыбки, что пришёл к такому решению своей проблемы, не найдя другого, а я видел, что ты искал. А я видел, чётко видел, контуры краёв твоих губ, капельку образующих небольшие ямочки по бокам, но контуры эти были невзрачны. Ты не смог улыбнуться наедине с собой, вступая на смертный суд, который пытался предотвратить своей улыбкой. Наверное, пытаясь понять всё ли так плохо, так ли нет сил. Улыбнулся бы — выжил. Пару прощающихся брали твою фотографию, рассматривали, с силой ставили назад. Я не смог и коснуться. Не помню, как жил потом. Ты иногда приходил в моих снах. Один из них помню чётко. С друзьями я стоял у магазина кругом, в магазин заходила женщина, я видел её спину, ты стоял своей спиной к оранжевым перилам, часть не помню, о чём-то на позитиве болтали, в конце подходило прощание, ты не хотел, возможно говорил, возможно передавал волнами ощущений, что будешь по нам скучать. Я просыпался и верил: ты нас так навещал, как и сказано, скучая. И в сне. Все будто бы были компанией. Но этого же не может быть, Нагито. Ты не знал моих друзей настолько близко, у тебя были другие, тоже из класса, не берусь судить насколько близкие, но на первом допросе полиции, организованном ещё в школе, я больше считал это использованием тебя, опираясь на слухи давних лет и некое игнорирования тебя другими. Ты не был в нашей компании. Она образовалась, когда я обрёл друзей. Это случилось через почти три месяца от твоей смерти. При жизни, ты был отдельно, конкретно, от нас пятерых, ты бы не стал приходить и навещать нас. Получается, верил я не в то, ты ничего не посылал, это просто ещё одна реалистичная подделка ума. Но скольк б реалистичны не были те сны, ни в одном из них, также и в жизни, я не узнал "Зачем?" Однажды я видел папку с твоей фамилией на компе прикреплённого к классу учителя, что помогал мне. О, как мне хотелось её открыть и узнать правду. Думалось, что там результаты полиции — не станет же занимаемый такую должность, просто так хранить папки мёртвых учеников, без всякого важного смысла. Он мог знать результаты работы правоохранительных органов, ему могли скинуть. Я начинал думать план, как изучить эту папку. Но не нашёл возможности. Потом быстро посчитал сложным для психики. Почувствовал, что не могу читать и забросил идею. Прошло много лет. Много другого тяжёлого тоже случилось, но я всё отпустил, как и, наверное, чувства к тебе. Сейчас, стоя здесь, на пороге этого психологического центра, я начинаю свой путь попыток остановки людей от повторения твоего решения, помогая им хотя бы избавиться от наболевшего, выговоревшись. Может вместо, исчеркиванием цветными карандашами листа, изучал, что помогает. Но я так не узнал "Зачем?" Не понял, через что ты прошёл. Что стало последний каплей перед испытанием улыбкой. Я не узнал, что было в тот день для тебя такого, что я потерял возлюбленного, а ты жизнь. Я так и не узнал "Зачем?"