Солнышко моё, вставай!

Когда Антон просыпается, уже явно где-то после полудня. Солнце возмутительно ярчит в окошко, пытаясь выжечь сетчатку глаза, и жаркими лучами испаряет кислород в спальне и Антона вместе с ним. Хочется распахнуть окно и глотнуть свежего прохладного воздуха во все лёгкие, но от одной мысли, что для этого придётся встать, сделать шаг, а то и три, а главное — о ужас — оторвать голову от подушки, последнее, что остаётся в нём разумного, организует протестную акцию, выбирая своей штаб-квартирой мозжечок. А ещё он умирает, как хочет пить. Похмелье в двадцать восемь лет — это вам не шутки, что бы там вам не говорили российские кинопрокатчики. Стараясь не делать резких движений (например, моргать), он оценивает обстановку вокруг, перебирая конечности, целость физиономии, проверяет, в своей ли кровати проснулся (а что — могли бы остаться ночевать у Михи) и, собственно, наличие Михи под боком. После некоторых усилий последний находится на соседней подушке, прекрасный и свежий как майская роза. Неудивительно, ведь вчера, пока Антона спаивал Петя Каховский, Миша с Колей увлечённо резались в уно и склонностей к алкоголизму не проявили, заявив, что закусывать вискарь конфетами дураков нет. Эх, молодёжь пошла, никакой тяги к авантюризму. Наутро, впрочем, Антон, пожалуй, готов согласиться, что идея была говно, особенно если ему принесут водички и хотя бы немножко пожалеют. Ведь Миша наверняка вскочил ни свет ни заря, принял душ, побрился и даже причесался, успел и в спорт, и в полезный завтрак (от мыслей про еду сразу затошнило), а потом — обратно в постель к вонючему гремлину Антону и послушно ждать его пробуждения. Потому что он этого гремлина лю-ю-юбит, хоть тот с каждой медленно тикающей мимо его мозга минутой понимает, насколько он сейчас опухший и мерзкий. Бедный Мишка. — Стакан на тумбочке слева от тебя, — вроде, старается говорить негромко, но басы всё равно рокочут, отдаваясь в черепной коробке и наводя панику в полках, собравшихся в мозжечке. — Слева — это за спиной, да, там где солнце, придётся перевернуться. И такой, сука, жестокий. Дурнопахнущий гремлин по имени Антон решает всё-таки, что смерть от безжалостных солнечных лучей слаще жизни в одной постели с этим осуждающим тоном. Тщательно подготовившись и повздыхав для порядка ещё с минуту, он собирает всю свою волю в кулак и переворачивается на другую сторону, слепо потянувшись к заветному стакану и надеясь на чудо. Впрочем, смерть сейчас была бы слишком лёгким решением, поэтому солнце решает повременить, прожигая чуть ли не до костей, но не нанося фатального удара. Стакан воды помогает, второй — налитый трясущимися руками из найденного там же кувшина, третий он пьёт уже небольшими глоточками, чтобы протолкнуть в себя маленькую беленькую таблетку и должным образом поблагодарить всех богов за это чудо фармацевтики. Идеальная римская скульптура, которую Антон выбрал в сожители, всё это время не ведёт и бровью и лишь становится идеальней, когда, повернувшись обратно, Антон впервые за это утро видит её своими глазами. В свой единственный выходной после огромной попойки с друзьями по поводу очередной днюхи Миша лежит на своей чистой половине постели и, откинувшсь на свою правильную ортопедическую подушку, невозмутимо читает толстенного Харари (спасибо, не в оригинале) и выглядит как ходячий кусок секса. У него чуть влажные у корней после душа волосы (значит, и правда бегал), гладко выбритые щёки и розоватые губы, острые скулы, идеально ровная кожа, уже умытая бессульфатной пеночкой, без следа бессонной ночи. Он дышит ровно, хотя Антону каждый вдох удаётся только с предсмертным хрипом; пахнет — чисто и сладко, когда того тошнит от любых запахов без разбора. Но этот — его особенный, личный сорт героина. Ничтожный жирный гремлин по имени Антон вновь прикрывает глаза и чувствует к себе бездну жалости, но всё равно придвигается ближе и сердобольно утыкается лбом Мише в бок. Когда реакции не поступает, он подныривает под руки, крепко держащие вздорную книжку, и трётся щекой о его твёрдый пресс, впитывая вкусный запах. Миша стреляет в него неодобрительным взглядом с высоты своего породистого носа, смертельно раня прямо в сердце, на домогательства не отвечает и просто молча переворачивает страницу. Вот Антон считает, что лучшее средство от похмелья — секс, а Миша — не бухать. В этом кроется их маленькое противоречие, по-своему неразрешимое, но достойное (Антон надеется) счастливого конца. Дрочить хочется невыносимо, а дрочить с Мишей — даже больше, чем чтобы перестала болеть голова. Он тычется под одеялом в Мишину мускулистую ногу успевшим встать членом и экспериментально облизывает его живот вдоль жёстких кубиков и мелких бледных волосков. Миша фыркает тихонько, не отодвигается, но и не отбрасывает в сторону гранит науки (это было бы опасно, а его Миша очень ответственный), готовый нырнуть вслед за Антоном в пучины страсти. Он только перехватывает книгу одной рукой, а второй почесывает Антона по короткому ёжику и по линии челюсти, сегодня небритой, а оттого такой же колючей. Антон воспринимает это как молчаливое благословение и берётся за член увереннее, размазывая каплю смазки по головке и сжимая себя крепче. Возбуждение пузыриками разносится по венам, разгоняя по организму застлую кровь и вычищая остатки вчерашнего вечера, крепкого алкоголя и приторной карамели. Ему не очень удобно, но он продолжает двигать запястьем, и чувствует, как потихоньку растворяется в приятном ритме. Прикрыв глаза, он продолжает прижиматься к Мишке и не думает ни о чём таком. Просто тот рядом, большой, тёплый и дышит, совсем близко. Иногда и этого достаточно. Никто не переворачивал страницу великого творения Харари уже несколько минут. (С одной стороны, это ещё ни о чём не говорит, может, абзац попался достаточно нудный, с другой — Мише Антон нравится, Миша Антона даже любит, в другой жизни он бы первый тащил их в свою пещеру, обнесённый высокими стенами замок или хотя бы под венец, а это обычно признак положительного отношения ко всяким там обнимашкам по выходным. Даже если от Антона сейчас пахнет, как от мусоровоза. И в горе, и в радости, как говорится.) Случайно Антон локтём скидывает с себя одеяло, и солнце внезапно шпарит из окна ещё сильнее, лазерными лучами пробивая аж сквозь затылочную кость. Он недовольно стонет и жмурится, и Миша наконец находит в себе каплю жалости к несчастным алкоголикам. Книженция отправляется куда-то вбок, а сам он сползает по кровати ниже, обнимает Антона за плечи и переворачивает на себя, вжимая его лицом в своё плечо, шею и подушку. Одну широкую ладонь кладёт на лоб, закрывая глаза от проклятущего света, а пальцами второй успокаивающе гладит по щеке, вдоль линии челюсти, туда и обратно, под подбородком и ниже. Антон тычется слепо и с благодарностью лижет его в ответ. Миша уворачивается, шепчет на ухо что-то примирительное, смеётся: “Ты как ёжик пыхтишь, Тош” и кладёт руку на шею, когда тот в возмущённом вздохе распахивает рот — но всё ещё нежно, просто держит. Миша приподнимается на кровати, нависает сверху, целует в ключицы, лёгкими точечками — раз, два, три, и смотрит вниз. Антон всё ещё не раскрывал глаз, но он ощущает этот взгляд кожей, знает, что сейчас на него смотрят. Смотрят, как он отчаянно движет кулаком, пытаясь догнать эту мягкость, эту нежность, и бессильно захлёбывается в чувствах. Антон стонет, низко, просяще, и Миша просто ложится сверху, наваливаясь всем весом, по-прежнему бережно, но неотвратимо как скала. Он кончает один, но в душ придётся идти обоим. И Антон, может, умирал десять минут назад, но этот оргазм сделал из гремлина человека, и второй раз он уже своего не упустит.