Дышать

      Он приходит за полночь. Он пахнет сыростью, дождём, огневиски и, если принюхиваться, чужим одеколоном. И этот чужой одеколон, прохладный и сладкий, горчит так, что дышать невозможно.       Этот запах разливается по дому, добирается на второй этаж — до самой спальни, заставляет задыхаться, словно ядовитый газ. И Гарри старается не дышать, хотя не дышать он уже устал. Не дышал весь вечер, а до того — всё утро, пока его муж пропадал в чёртовых подземельях. Нет, не тех, в каких они были когда-то счастливы.       Эти подземелья, маленькие и не такие сырые, как хогвартские. В этих Северус пропадает часами, прячется и не ждёт, что за ним кто-то придёт позвать к столу или напомнить подняться ко сну. В этих подземельях Гарри не рады, там нет для него ни простой работы, ни кресла, ни даже жалкой табуретки в углу. Гарри не спускался туда больше года, и только Мерлин знает, какие зелья и для чего варит там Северус. Впрочем, видимо, доходов у него хватает, раз он давно не берёт ни галлеона из «чужих денег». Так прямо и сказал однажды: «Я не нуждаюсь в чужих деньгах, мистер Поттер, и мне не нужны ваши пошлые подачки». Гарри тогда обиделся насовсем. Деньги можно не брать, но зачем же звать их чужими? Тогда обиделся, а сейчас бы он многое отдал за такую ценность — грубость, из которой можно было раздуть, если не скандал, то хотя бы спор на пару минут.       На лестнице — шаги. Тихие, гулкие, осторожные. Такие же тихие, как эти их скандалы, недомолвки, обиды — молчаливые и мучительные.       Они с Северусом ходят одинаково — ступают бесшумно, осторожно, но всё же стремительно. Только у того шаг шире. Ростом вышел, а Гарри — нет. Сколько Северус его ни поил зельями в их первые годы, прибавил только пару дюймов, да на том и остановился. «Недостаток питания в детстве», — говорил он. — «Ешь чаще и больше, ты ещё растёшь». Гарри кивал, соглашался, но не ел ни чаще, ни больше. Упрямился и не рос, так и остался мужу — аккурат до подбородка.       Дом большой, слишком большой. Иногда Гарри даже кажется, что, сэкономь они тогда, выбери тот коттедж подальше от города, всё было бы иначе. Северусу было бы негде от него прятаться. Самому Гарри было бы некуда от него сбегать.       Супружеская спальня — направо. Гарри остался там на правах покинутой стороны, Северус — однажды ушёл в гостевую спальню, да и больше не возвращался ночевать.       Шаги замирают наверху лестницы, и Гарри даже кажется, что он слышит тихое дыхание, слышит даже то, как с чужой… нет, совсем-не-чужой мантии на пол падают дождевые капли.       «Чего же ты ждёшь, трус? Иди к себе налево и не показывайся до утра! А лучше и утром не показывайся!», — говорит ему Гарри в мыслях, а сам приподнимается на локтях, смотрит на едва различимую полосу света под дверью, не дышит. «Чего ты ждёшь, сволочь?»       Шаги оживают, шаги идут прочь — к гостевой спальне.       Рывок — откинуть одеяло и спрыгнуть на ковёр. Рывок — чтобы в нерешительности замереть у двери, прижаться к ней разгорячённой щекой, вздохнуть… и толкнуть её, медленно, так, чтобы скрипнула погромче, попротивнее, поотчаяннее.       Гарри хочется сказать что-то, пригрозить, заставить опешить, но он не может найти нужные слова. Так и стоит в высоком дверном проёме — босой, взъерошенный, как сонная тёмная птица, посреди ночи вылезшая из своего гнезда.       Северус бледен и растерян, словно к нему подкрались сзади и напугали. Видимо, ему не нужны никакие слова, чтобы опешить, достаточно одного этого молчаливого перфоманса. А ещё — удивлён, но удивлён как-то не так, как Гарри рассчитывал. В уголках глаз — морщинки, как всякий раз, когда Северус вот-вот собирается улыбнуться.       Гарри опускает глаза и вспыхивает. Вот теперь-то ему ясно, чего на него так смотрят. Он, дурень, думая, что сегодня они точно уже не увидятся, вместо пижамы надел ночную сорочку. Нет, не свою, своих у него никогда не водилось. Северуса — тонкую, простую, хлопковую. И ещё пахнущую им — родно, душещипательно, в самый раз, чтобы сделать себе ещё больнее. Неловко, очень неловко, ещё и ворот широк, а потому все плечи почти наружу.       Когда Северус делает первый шаг в его сторону, у Гарри внутри вдруг рвётся какая-то струна. Рвётся больно, словно жила, и звенит — громко и звонко, словно она из серебра. Должно быть, на ней всё и держалось, ведь стоит ей отзвенеть, ноги его слабеют, подкашиваются. Приходится схватиться — за дверной косяк, за ручку двери, за плечи, за мантию, за шею. Уткнуться приходится, прижаться, сцепить руки в замок — для крепкости. Он сам не понимает, что плачет и что давно уже не молчит — ругает Северуса последними словами, каких не слышал со школьных квиддичных матчей со Слизерином. А тот, пахнущий сыростью, дождём, огневиски и, как ни принюхивайся, вовсе не чужим одеколоном, принимает их, как настоящую ласку.       Втаскивает в спальню, ставит на ковёр у самой кровати и, не расцепляя рук вокруг своей шеи, скидывает мантию, чувствуя мокрые, беспорядочные поцелуи на левой щеке и подбородке.       Гарри дышит впервые за год.