Кошмар наяву

      Кошмары были нечастыми гостями Маринетт, несмотря на тот факт, что за свою недолгую жизнь она повидала довольно много удивительного и выходящего за рамки адекватного восприятия. Возможно, это было связано с ее внутренней уверенностью: какая бы ересь не приключилась, чудесное исцеление всегда вернет все на свои места, поэтому бояться просто нечего. Да и не так чтобы много ей приходилось переживать ужасов: снящийся бред с участием Адриана можно списать скорее на ее больное воображение и повышенный стресс, а злодеи по большему счету не вселяли того самого жуткого трепета, от которого волосы бы вставали на затылке. Серьезно, разве кого-то может напугать злодей-голубь до того состояния, чтобы мозг всенепременно внес его в папочку «личные кошмары»? А гигантская хлебная булка? Да от просмотра самых глупых ужастиков и то страшнее становится.       В общем, Маринетт в свои молодые годы вполне могла похвастаться тем, что действительно страшных кошмаров не имела. Все это осталось или в далеком детстве, или уже выветрилось из ее реестра памяти. К тому же она ведь Ледибаг, черт побери, на всякие ужасы у нее просто не было времени.       Поэтому когда на нее неожиданно свалилась ноша в виде повзрослевшей героини-кролика, она не восприняла это как нечто безнадежное и смело ринулась в бой. И хотя легкая неуверенность поселилась в ней, когда перед ней предстал полностью разрушенный город, она не дала ей взять над собой верх и, с гордо поднятой головой, принялась взглядом искать причину сего безобразия. Причина же нашлась быстро: сидела на самом краю здания и что-то бубнила себе под нос. Но, когда она явила перед ней свое лицо, Ледибаг все-таки на минуту засомневалась в том, что сейчас ей не снится какой-то бредовый сон.       Нуар был последним человеком, на которого героиня могла бы подумать, когда становилось известно, что появился новый злодей. Казалось, с его лица никогда не сходила эта дурацкая задорная ухмылка, а глупые кошачьи каламбуры ясно давали понять, что их обладатель пребывает в хорошем настроении. Героина могла по пальцам посчитать, сколько раз за все время видела его грустным, и то при следующей встрече он уже мог сиять, как ни в чем не бывало. Да и, черт возьми, вы серьезно? Кот Нуар разве что отражение свое не целует (хотя, кто знает, чем он там занимается в гражданском обличии), демонстрируя поведение истинного нарцисса. А нарциссы они такие: попробуешь им дорогу перейти, так они тебя самолично на ней собьют. А самого Кота, видать, Бог собственноручно уронил в озеро вечного позитива, прежде чем отправить его в этот бренный мир. Или ему повезло уродиться в цирке, в семье лучших клоунов. Честно, Маринетт иногда завидовала его простоте, ибо сама вечно искала в жизни минусы и негативные эмоции. В общем, она ожидала увидеть кого угодно, но не своего верного и неповторимого напарника.       С другой стороны, он едва ли был похож на самого себя: костюм Кота Нуара не претерпел особых изменений, однако белый цвет так и норовил ослепить глаза с непривычки; на его фоне кожа выглядела какой-то чересчур серой, болезненной, и Маринетт была уверена, что наощупь она была очень холодной. Но по-настоящему холодными казались его глаза — голубые, с намеками на льдинки у зрачков, один их взгляд заставлял Маринетт невольно поежиться. На его лице читалась полная невозмутимость, и даже когда он внезапно улыбнулся, глядя на нее, она могла бы сказать, что градусов теплоты от этого нисколько не прибавилось.       — Ах, моя Леди, ты все-таки здесь! — Даже голос Кота сейчас напоминал только былую тень его задорства. — Я уже думал, что не увижу тебя больше. — От последней фразы Маринетт невольно вздрогнула, но предпочла отбросить ненужные мысли.       Коту нужна была помощь, и она непременно ему поможет.       Маринетт решительно посмотрела на подходящего к ней напарника, который, как и обычно, не знал, что такое личное пространство, и внимательно вгляделась в детали его костюма, прикидывая, где могла бы сидеть акума. От мыслей ее отвлекло холодное дуновение, опалившее щеку, и она невольно подняла голову, едва встречаясь носом о подбородок напарника. Глупо было подпускать к себе злодея настолько близко, но в Маринетт откуда-то была непоколебимая уверенность в то, что Кот ей ничего такого не сделает. От него не веяло никакой угрозой. Даже сейчас он, растянув губы в улыбке, просто стоял и смотрел на нее. Ей даже показалось, что в его холодном взгляде на секунду проскользнула печаль. От этого ее сердце сжалось.       — Что случилось, Кот? — тихо спросила она, вытягивая руку и запуская ее в его белоснежные волосы. Она баловала его этим и раньше: гладила по волосам, гуляя пальцами по непослушным шелковистым (как ей кажется) прядям, когда чувствовала его подавленное состояние. И этого всегда хватало, чтобы ее напарник тянулся к ней с улыбкой на лице. В такие моменты, слушая его мурчание, она ощущала эту чарующую близость между ними, хотя и отказывалась признаваться самой себе, что ей это тоже нравится.       Этот маленький жест заставил парня по привычке наклонить голову ниже, подставляясь под ласкающую руку, однако привычное мурчание так и не побеспокоило затянувшуюся тишину. Вместо этого Кот медленно обхватил ее за запястье, останавливая движение, и посмотрел на нее с такой болью, что она невольно замерла, вглядываясь в эти печальные глаза. Внутри нее что-то разбилось.       — Ты не захочешь этого знать, — хрипло отозвался он, сжимая ее запястье чуть сильнее. Он резко оборвал их зрительный контакт, с силой закрыв глаза, и судорожно выдохнул. ***       Его очень часто посещали миражи. Это началось где-то через неделю после того, как он окончательно осознал, что остался один. Буквально. До этого он с надеждой оглядывался на каменные статуи, замершие в различных позах: пожилой мужчина у дороги, так и не коснувшийся второй ногой полоски пешеходного перехода; две женщины, замершие перед друг другом с распахнутыми руками; ребенок, кусающий свое мороженое. Все будто замерли, и не хватало только волшебного щелчка пальцев, чтобы время внезапно возобновило свой ход, и люди спокойно продолжили свои дела. Но щелчок так и не случился.       Он неоднократно пытался снять трансформацию, чтобы высвободить Плагга, но это не срабатывало. Даже кольцо будто приросло к его пальцу и отказывалось сниматься. Казалось, Плагг полностью слился вместе с акумой, и тогда единственное, что могло бы помочь — талисман Удачи. И он прекрасно помнил, как на него накатило отчаяние, когда он, всматриваясь в такую же застывшую фигуру, не обнаружил и намека на рабочий камень чудес. Трансформация так и не окончилась, не появилась красная квами. Он даже пытался нащупать серьги, надеясь, что они просто скрыты за камнем. Даже раздумывал сломать ухо и попробовать хоть что-то найти. Однако вскоре, когда начали подниматься воды, понял, что это бесполезно.       Баланс сил нарушен. Талисман Удачи уничтожен. А вместе с ним и надежда на то, что все еще можно исправить.       Одиночество и вина давили на него, ломали, и некому было сказать ему утешающих слов. После нескольких попыток суицида он понял, что ему от себя не убежать: катаклизм не работал на своем обладателе, а естественные причины или намеренное причинение вреда никак на нем не отражались. Наверное, вместе с возросшей силой разрушения возросли и навыки выживаемости. Или он уже окончательно потерял в себе человека, став каким-то неуязвимым чудовищем.       Миражи не заставили себя долго ждать.       Сначала это был отец. Мужчина, у которого никогда не было времени на сына. Иронично, что на самом деле времени он уделял ему много: смотреть, как сражается с очередным злодеем собственный сын, наверное, было очень увлекательно. Адриан ненавидел этого человека всем сердцем. Какими бы благими не были намерения изначально, ему было ясно, что со временем его отец просто съехал с катушек. Не видя ничего и никого, он эгоистично шел к своей цели, даже не потрудившись задуматься о чувствах сына. Просто отправил в бой, как очередную пешку. Разрушил его счастье с любимой. Превратил его в убийцу. Наверное, и сам бы с удовольствием стал палачом, если бы это помогло бы ему достичь цели.       Но Адриан не сомневался в том, что это была и его личная вина. Наверняка парень сам, обезумевший от любви, забыл про безопасность и невольно оставил отцу подсказки о своей второй личности. А Габриель Агрест никогда не был дураком — воспользовался возможностью. И, конечно же, не составило никакого труда снова выбить почву из-под ног сына — тогда, когда он не был к этому готов. То, что Габриель не добился своих целей, мало утешало Адриана. Слишком страшная цена последовала за уничтожение Бражника.       Поэтому, когда мираж приходил, он не слушал его. Смотрел безумными глазами на этого человека, со временем перестав видеть в нем отца, и внезапно пришел к выводу, что его убить был бы точно не против. Жаль не сделал этого раньше, когда ломался перед выбором. Одна смерть гада или всех без исключения — разница определенно есть.       Наверное, сознание Адриана все-таки сжалилось над ним, а посему отец вскоре исчез из его грез. Вместо него приходили другие: Нино, Алья, даже Хлоя с Кагами. Иногда это были даже одноклассники.       Очень часто ему виделась возлюбленная. В какие-то моменты она приходила к нему и смотрела так затравленно, будто спрашивала, почему это случилось с ними. В другие — была очень нежной и сопереживающей, твердила, что это не его вина или просто была рядом, болтая ни о чем. Он бесчисленное количество раз насыщался ей и начинал биться в истерике, когда она внезапно пропадала. Тогда он часто приходил (точнее, приплывал) к ее статуе, садился рядом и смотрел. Смотрел, боясь ее коснуться — ведь мираж всегда пропадал, когда он тянул к нему руки.       Но в последнее время миражи стали будто живее. Ему иногда казалось, что он физически мог почувствовать прикосновения, разговоры стали многосложными, и в такие моменты Адриан чувствовал неопределенность. Словно он принимал наркотики, зная, что что от этого будет очень плохо, но одновременно это приносило короткое облегчение. Реальность потихоньку начала ускользать от него, и хотя он знал, что это все — иллюзии, поделать с этим не мог ничего. Ему становилось все хуже.       Потом они внезапно исчезли. Но Адриан не придал этому особого значения — они никогда не отличались периодичностью. Это, наоборот, дало ему некоторую передышку. Поэтому, когда в очередной раз пришла Ледибаг, он не удивился. Даже немного обрадовался: без миражей всегда казалось, что время проходит дольше. Да и одиночество ему по-прежнему нравилось меньше, чем иллюзии. И, когда она снова заговорила с ним, он все также отвечал ей.       Ее рука скользнула в волосы. Поразительно, на этот раз прикосновение ощущалось лучше. Но это было то, что часто делала его Маринетт. Их маленький секрет. Миражи раньше не доходили до этого — видимо, его безумие вышло на новый уровень. Счастья ему этот жест не принес — конечно, никакой мираж не может заменить его любимую.       Его рука инстинктивно попробовала сжать ее запястье, чтобы остановить, но, только дотронувшись до нее, он понял, что что-то пошло не так. Сердце ухнуло вниз.       Какого черта он может коснуться ее? Какого черта она не исчезает? Почему она все еще здесь?       Почему она… как живая?       Он усилил сжатие. Она не исчезала. Рука была… твердая. И он только что почувствовал на лице… дыхание? Ее?       Настолько реальной она казалась, что это непременно нашло отклик в его груди — стало так больно, невыносимо больно. Кто-то сверху решил довести его до окончательного безумия? Не насмотрелись, наверное, на страдания? Или, может быть, он уже умер, и сейчас варится в адском котле, которое выбрало столь изощренную пытку? Неужели это его наказание за миллиарды отнятых жизней?       Он зажмурился. Смотреть на нее стало невыносимо. Снова слышать этот голос, ласкающий его слух, и ощущать в нем привычные ноты заботы. Касаться ее узких запястий, кожа на которых, он помнил, была очень нежной без костюма. Как будто бы она снова была рядом. Будто она была…       Но она не могла. Маринетт Дюпен-Чен сейчас была на дне. Окаменелая, неживая. И никогда больше она не сможет прийти к нему.       Только мираж. Мираж. Не Маринетт.       Щеки стали влажными, но ему было все равно. Ее тихий шепот и скорое объятие только помогали дыре в его груди разрастись еще больше. В нос ударил запах булочек и цветочного шампуня — ее запах. Ее запах. Запах, который он уже успел позабыть за эти долгие месяцы вынужденного одиночества. Раньше, когда-то давно, он приносил уют и тепло в его сердце, но сейчас бы Адриан предпочел просто задохнуться, чтобы больше его не чувствовать. Он позволял ей прижиматься к нему, не вслушиваясь в слова, что она произносит, и думал о том, чтобы это быстрее закончилось. Чтобы она исчезла. К таким играм разума он был не готов.       Он устал. Очень устал. И от этих иллюзий в том числе. Они затуманили ему голову, заставили поверить, что он не один. На кой черт ему эти объятия? Что они изменят? Даже если он теперь может прикасаться к миражам, от этого они ею никогда не станут. Маринетт Дюпен-Чен мертва. Все они мертвы.       И Адриан Агрест тоже умер. Вместе с ним умер Кот Нуар в тот роковой день.       Остался только Кот Блан. Чудовище.       Чудовище, созданное убивать. ***       Маринетт не была готова к этому. Она стояла, обнимая Кота, который рыдал и не отвечал на ее вопросы. Она не знала, что делать, как ему помочь, тщетно пытаясь утешить первыми приходившими в голову словами. А через мгновение она уже висела над полом, отчаянно цепляясь за руку, державшую ее за горло.       Ослабила бдительность, поведясь на слезы. Хороша героиня, ничего не скажешь.       Рука сжимала сильно, но недостаточно для того, чтобы задушить. Видимо, Кот не собирался причинять ей серьезный вред. Пока что. Его глаза не сулили ничего хорошего: слезы в глазах исчезли, как и любые намеки на душевную боль, а холод и непоколебимость дали понять, что перед Маринетт все-таки не ее старый добрый Кот Нуар. Перед ней злодей, с которым надо расправиться.       Она лихорадочно думала, что ей делать. Кот Нуар пускай и часто валял дурака на битвах, но вряд ли мог быть простым противником, когда становился серьезным. В конце концов, он равен ей по силе, а его способность несла в себе по меньшей мере большие неприятности. Одного взгляда на разрушенный Париж хватило понять, что Ледибаг где-то могла просчитаться.       Но где она сама, черт побери?       Маринетт ничего не пришло в голову, кроме как пнуть Кота ногой в живот. Он, видимо, ожидал чего-то подобного, поэтому отпустил горло прежде, чем ее нога коснулась его. Героиня упала на пол.       — Это, наверное, больно? — спросил Кот, холодно усмехнувшись. — Или ты не чувствуешь боли? Ты вообще способна на живые эмоции?       Маринетт, пользуясь его бездействием, сделала несколько сальто назад, чтобы оказаться подальше от него, и достала йо-йо.       — Что ты несешь, Кот? Ты вообще можешь объяснить мне, что происходит? — Она недоуменно смотрела на невозмутимую фигуру перед ней и гадала, как вообще могло такое случиться. Нуар акуматизирован, Париж весь… в воде? Что? Как она могла этого не увидеть сразу?       Девушка позволила себе быстро осмотреть окружающую обстановку, пока Кот не торопился с ответом, краем зрения все-таки присматривая за его фигурой. Воды было настолько много, что она затопила даже небольшие дома, пробираясь вверх, стремясь поглотить полностью и высокие здания, на одном из которых они сейчас стояли. Девушка не могла понять, откуда взялась вода, пока случайно не мазнула взглядом по небу. И замерла. Луна. Черт возьми, что… Как?       От осознания, что это все мог сделать Кот, по спине пробежали мурашки. Насколько тогда возросла его сила благодаря акуматизации, если он смог уничтожить Луну? И почему здешняя Ледибаг не остановила его? Или другие герои?       Стоп.       А почему здесь так тихо? Где люди?       Маринетт напряглась, вперив в Нуара серьезный взгляд. Тот по-прежнему молчал, глядя на нее пустым взглядом. Гляделки затянулись, но теперь Маринетт просто не смела отвести от него взор. Что-то ей подсказывало, что если она это сделает… Случится что-то плохое.       — Кот… это все сделал ты?       Маринетт напрягало его молчание. Ее напрягало, что он не делает абсолютно ничего. Он просто стоит и смотрит. На нее. Или сквозь нее?       — Кот, пожалуйста, скажи мне что-нибудь. Я… я исправлю все. Нет, мы исправим. Только пожалуйста, Кот, скажи мне, что здесь происходит. Я хочу помочь.       Это было похоже на сон. Очень плохой сон. Такое могло только присниться, верно? Она и Кот, по разные стороны баррикад… Полностью уничтоженный Париж… или мир. Ни одной души на горизонте. Это просто…       — Ты думаешь, такое можно исправить, Маринетт?       … чертов кошмар. ***       Она стояла прямо перед ним, боевая и решительная, и задавала глупые вопросы. Как будто она не знала, что происходит. Как будто она в первый раз видит этот кошмар.       Сознание всегда генерировало образы Маринетт, которая могла бы чудесным образом выжить. Сломленная, она сидела рядом с ним и смотрела куда-то вдаль, ведя ничего незначащие разговоры. Эта Маринетт словно пришла из того времени, когда кошмара еще не было. В ее глазах он не видел ни горечи, ни отчаяния, которые всегда мелькали во взглядах миражей. Только недоумение и растерянность. И геройское желание помочь. И это было весьма очаровательно.       Разговаривая с миражом прежде, он чувствовал, будто говорит с привидением. Все в ее поведении сигналило о том, что прежняя Маринетт исчезла, оставив после себя пустой фантом: жесты, взгляды были лишены жизни, бойкости, а голос был такой умиротворяюще спокойный, как будто она пыталась его усыпить. За все время он не дождался от нее и улыбки — хотя, он уверен, и она была бы не такой.       Но эта Маринетт была странной. Она так сильно была похожа на нее. На Маринетт, которую он помнил, а не которую выдумывало его больное воображение. Ее эмоции казались настоящими, взгляд — живой, мечащийся, а сама фигура девушки была в постоянном движении: шепчущие что-то губы, вздымающаяся грудь и дыхание… И он просто смотрел на нее и не знал, что должен чувствовать. Радость? Горечь? Любовь? Ненависть? Что, черт возьми, он должен был делать?       — Как ты меня назвал? — пораженно спросила она, уставившись на него.       Вместо ответа он внезапно рассмеялся. Горько и истерично. Интересные у разума игры. И что он должен ответить? Что знает, что она ненастоящая Маринетт, хотя и зовет ее так? Что знает, что у него поехала крыша за эти месяцы? Что он должен ей сказать?       Он мог физически ощущать напряжение, исходившее от женской фигуры. Самому ему внезапно стало как-то легче, он даже почти успокоился. Наверное, из-за того, что его естество невольно почувствовало что-то родное, близкое сердцу.       Она сейчас смотрела на него, как на дикое животное, и сжимала в руках йо-йо, готовая ринуться в бой в любую секунду. А он внезапно почувствовал… азарт.       Это была не просто копия Маринетт. Это была копия Ледибаг, которую он знал. Ледибаг, которая пришла победить акуму.       Это было… необычно.       Миражи редко приходили в облике Ледибаг. Почти никогда, на самом деле. Наверное, из-за того, что для Адриана в приоритете из ее двух личностей была Маринетт. Именно Маринетт всегда ассоциировалась с уютом и поддержкой — то, в чем он нуждался больше всего. Ледибаг же заставляла двигаться, в попытке почувствовать себя живым — роскошь, которую он не мог и не хотел себе позволять. И ему ни разу не приходило в голову сражаться с ней. А она и не предлагала — просто пожимала плечами на его отказ прогуляться по крышам и продолжала разговор.       Стоп. А ведь в этом мог быть смысл?       Адриан замер, как громом пораженный.       Она — живое воплощение его больной фантазии, воплощение безумия. Он — отчаявшийся акуматизированный, который всегда принимал безумие, но ни разу не пытался с ним бороться. Что если это намек судьбы, ниспосланный свыше? Возможно ли, что игры сознания — это влияние акумы? И если он победит его… возможно, ему удастся прогнать акуму?       И Плагг вернется к нему. Он не будет один. А если вместе с акумой исчезнет и Плагг… Что ж, по крайней мере, он снова станет человеком. Смертным человеком.       Адриан резко впился в девушку безумным взглядом.       Был только один способ проверить эту теорию. ***       Маринетт устала. Она буквально задыхалась, ей нужна была передышка, но она не могла остановиться бежать. Иначе он ее схватит.       Он был силен. Невероятно силен. Они бились на крыше какие-то жалкие десять минут, прежде чем ей взбрело в голову сменить место действия, и уже тогда она чувствовала, что долго не продержится в рукопашной схватке без использования камня. Нуар свиду был спокоен, как удав, но его атаки были грубыми и безжалостными. Она понятия не имела, что он настолько хорошо владеет шестом — ее йо-йо выбилось из рук и едва не скользнуло вниз, если бы Маринетт не успела поймать его в последнюю минуту. И он даже не дал ей передышки — накинулся снова, пытаясь задеть побольнее.       Он даже не выдохся. Пока она позволяла себе испускать рваные вздохи, он, казалось, даже не дышал. Сейчас он еще меньше походил не то что на Кота Нуара, да даже на человека. Разве может кто-то с такой уверенностью наседать, будто пытаясь убить? А ведь он даже не использовал катаклизм, ориентируясь только на собственную силу и непонятную ей тактику.       Если бы он так сражался на битвах, они бы побеждали в считанные минуты. И Маринетт сейчас уже не была так уверена, что победит его так просто. Если вообще победит.       На крыше она пропустила несколько ударов и буквально почувствовала, как у нее пульсирует правый бок и левое предплечье. Если бы она не успела спрыгнуть вниз, к ним бы обязательно добавился ушиб головы.       Он был где-то позади. Сама Маринетт прыгала по немногочисленным крышам и понимала, что укрыться ей просто негде. Здесь буквально не было ничего. Или крыши, на которых легко заметно красное пятно, или вода. Маринетт искренне надеялась, что он, как кот, ненавидит воду.       — Куда же ты, Маринетт? Мы еще не закончили.       Он был где-то рядом. Он звал ее Маринетт. И она понятия не имела, каким образом он раскрыл ее личность. Хотя и это уже было неважно: из людей здесь нет никого, кроме их двоих, и она все еще не знает, где можно спрятаться, чтобы придумать хоть какой-то план. Ей жутко невезло. Казалось, в этом мире для Ледибаг просто не было места.       Она неудачно приземлилась на очередную крышу, и ее неуклюжесть только что спасла ей жизнь — какой-то яркий луч мог врезаться ей прямо в глаз. Однако она потеряла секунды на попытку встать, и он этим воспользовался, приземлившись прямо перед ней. Бежать было некуда.       Она напряженно смотрела на него, снова встав в боевую позу, и сжимала йо-йо, готовая к удару, но его не последовало. Он почему-то не спешил снова начинать бой. В его глазах, пробираясь сквозь отрешенность, мелькнула странная искра.       — Интересно, сколько еще мне нужно нанести ударов, чтобы ты, наконец, сдалась? Или мне нужно просто убить тебя? — Он говорил так, будто размышлял о завтрашней погоде. Скучающе, незаинтересованно. Как будто ничего необычного не происходило. Слово для него эта ситуация — пустой звук. Маринетт почувствовала подходящую к горлу тошноту.       Ничего не оставалось, кроме как призвать Талисман Удачи, пока не было поздно.       И она не почувствовала, как атмосфера резко изменилась. ***       Он не мог поверить своим глазам. Он ожидал чего угодно, но не этого. Воздух не должен был наполниться теплом. Это знакомая волна не должна была его коснуться. Но он буквально почувствовал… магию.       От этого что-то резко сжалось у него в голове. На какую-то секунду перед глазами спала безумная пелена. Кажется, он действительно забыл, что должен дышать сейчас.       Талисман Удачи. Настоящий?       Что здесь вообще происходит? Это реально? Все, что сейчас происходит, реально? Это не мираж?       Голова внезапно разболелась. В ней мелькало множество мыслей, ни одна из которых не могла прийти к разумному ответу на его вопрос, а сам он только и мог, что тупо всматриваться в предмет ее руках. Ластик. Чертова большая стирательная штука. Какая-то непонятная ерунда, которая абсолютно не вписывалась в происходящее. И Ледибаг, которая также неверяще всматривалась в выпавший предмет, пока не зная, как его применить. И это было так… нормально.       Нормальная Ледибаг. Нормальный Талисман Чудес. И акума. Стандартная ситуация.       Для полной картины не хватало только Кота Нуара.       Адриан сломался. И внутри, и снаружи. Головная боль только усилилась. Он не помнил, как свалился на бетонную крышу. Не помнил, как отполз подальше от женской фигуры и с таким ужасом посмотрел на нее, как будто перед ним стоял оживший труп.       В буквальном смысле.       — Да кто ты, мать твою, такая? — кричал он, чувствуя, как его буквально разрывает водоворот самых различных чувств. Адриан не мог их идентифицировать — он едва ли мог делать хоть что-то, кроме как загнанно пялиться на девушку.       Откуда она взялась? Что это за шутки? Почему он вынужден это переживать?       Почему он просто не может умереть и избавиться от страданий?       Она смотрела прямо на него. Она была в растерянности. Они просто пялились друг на друга. Адриан ждал от нее ответа. Пускай объясняет ему сама. Он устал теряться в догадках.       Но она молчит.       — Ты глухая? Я задал тебе вопрос: что ты такое?! — Адриан внезапно почувствовал отчаяние. И злость. Злость на себя, на все это безумие, на нее.       Что вообще происходит? Почему она все еще молчит? Пусть сделает хоть что-нибудь. Или оставит его в покое, просто исчезнув.       Она вздрогнула. Посмотрела на него, как на умалишенного. Сжала губы. И сделала выдох, собираясь с мыслями.       — Я не знаю, какого черта происходит с тобой, Кот. Но я хочу помочь. Позволь мне изгнать акуму. Я спасу тебя.       Адриан не верит. Он не знает, чему вообще верить. Он запутался настолько, что не делает абсолютно ничего.       Он сам мечтает исчезнуть отсюда.       Она, видимо, решила, что опасность миновала. Попыталась сделать медленные шаги в его сторону. С каждым шагом он сжимал кулаки все сильнее. Он не хотел, чтобы она к нему подходила. Он… боялся. Боялся существа, стоящего перед ним. Боялся надвигающейся неизвестности.       Это было ненормально. Не то чтобы происходящее до этого было адекватным, но, по крайней мере, вполне понятным и логичным. Он сошел с ума — это факт. Все вокруг него — иллюзии, и он это также понимал. Подобное никогда не могло быть чем-то большим, потому что здесь не осталось ничего живого. Ни радости, ни надежды — он уничтожил все самолично. Так почему же сейчас перед ним стояло существо, которое буквально излучало светлую магию заверсту? Откуда взяться свету в этом безнадежном мире?       Или это своего рода его личное проклятие, которое с каждым разом становится сильнее? Мало ему было безутешных мечтаний, так почему бы не добить его забвением?       И что будет дальше? Сначала появилась Маринетт, точно такая же, какой и была настоящая. Потом, наверное, придут Нино, Алья, одноклассники… отец. Внезапно исчезнут вода и разрушения, воскреснут люди. Париж заживет жизнью, а он снова будет ходить в школу и на дополнительные занятия, развлекаться с друзьями и…       И осознавать, что он в ловушке. Потому что все вокруг — умелая махинация. Проживать привычную жизнь, но осознавать, что на самом деле все это — не более чем его грезы…       Кажется, именно так и наступит его личный конец без конца.       Адриану на секунду показалось, что перед ним стоит сам Сатана. Воплощение его самых ужасных кошмаров, принявшее образ побежденного светлого божества. Ему, как убийце, не сбежать от этого, не спастись. И его успокоение не придет уже никогда. Это все только начало его страданий.       Он истошно закричал от резкой боли в голове. ***       Маринетт давно так не боялась. Сегодняшний день она никогда не забудет, если каким-то образом сможет вернуться обратно.       Она не боялась самого Кота. Он все еще оставался ее лучшим другом и верным напарником. Сейчас ее Нуар наверняка хорошо проводит время в гражданском обличии, задорно рассказывая шутки своим друзьям. И, наверное, раздумывает, как в их следующую встречу выпендриться перед ней, начав кокетничать. Он ведь обычный мальчик, любящий веселье и проводить время с друзьями. Наверняка ходит в школу и периодически бедокурит. В его жизни бывают и радости, и разочарования, да? Как и у всех людей. Акуматизированные ведь тоже люди.       Но прямо сейчас она действительно боялась за этого Кота. За этого незнакомого ей, сломленного человека. Потому что то, что творилось с ним, ни коим образом не было нормально.       Акуматизированные с неохотой, но всегда следовали указаниям Бражника. Они имели четкую цель и шли к ней до самого конца. Поэтому в какой-то мере их душевное состояние было под контролем, ведь они знали, чего хотели, и все свои эмоции они вкладывали в последовательные действия.       Нуар также был акуматизирован. Но это не имело смысла. Ни для него, ни для (предположительно, погибшего, как и все люди) Бражника. В этом мире смысл просто утратил значение. Но Нуар застрял в нем, совершенно один, в своих негативных эмоциях.       И никто не мог ему помочь.       Маринетт осознала, в насколько страшной ситуации оказались они вдвоем. Кот, находящийся на грани безумия, кричал так надрывно, будто его разрывало физически и морально прямо изнутри. От этого крика у нее похолодело все нутро, ей тяжело было смотреть на Нуара такого — несчастного, страдающего, он рыдал, держась за голову руками, и смотрел на нее такими испуганными глазами, словно перед ним была причина всего этого апокалипсиса. Она всерьез озаботилась его психическим здоровьем в данный момент и поняла, что нужно немедленно начать искать акуму, пока все не стало хуже.       Она хотела коснуться его, но не знала, как это следует сделать: медленно, чтобы успокоить его, или резко, чтобы это все побыстрее закончилось? За нее решил Нуар, который, увидев, как близко она к нему наклоняется, тот час грубо оттолкнул ее и завопил нечеловеческим голосом:       — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ.       Маринетт начала действовать прежде, чем ее разум обдумал это. Она накинулась на него, пытаясь подмять под себя извивающуюся фигуру, и попыталась достать рукой до его шеста — она предполагала, что именно там находится акума. Кот отбивался, его рот не прекращал нести несвязный бред про ад, иллюзии, смерть… Девушка пыталась не вслушиваться, навалившись на него сверху и сосредоточившись на своей цели, зажатой между его спиной и полом крыши. Другой рукой она пыталась удержать от себя подальше его руку с кольцом — получить катаклизм в спину ей не хотелось.       Она чудом просунула руку и, кажется, коснулась холодного металла, как почувствовала, что Кот внезапно обмяк под ней и больше не пытался ей помешать. Эта странная перемена смутила ее, но девушка не спешила узнавать в чем дело, ухватившись сначала за палку и доставая из-под его спины свою руку. Как только она убедилась, что нужный предмет в ее руках, все-таки мельком обратила внимание на его лицо.       Тот пристально смотрел в сторону ее хвостиков. На ее сережки.       Она почувствовала неладное, когда он медленно перевел взгляд в ее глаза.       — Моя Леди? — тихо спросил он.       — Кот? — ответила Маринетт, уже не пытавшись понять рекзие перемены его настроения.       Он впервые посмотрел на нее именно так: жалобно, с робкой надеждой, он всматривался в ее черты лица, будто пытаясь узнать человека под красной маской. Она продолжала его удерживать под собой, не собираясь наступать на одни и те же грабли снова, но даже так он мог немного вывернуться и медленно потянуть свободную руку к ее лицу. Не нужно ему это позволять — здравый смысл Маринетт упорно пытался достучаться до девушки, но она боялась делать резкие движения, не зная, как он отреагирует в следующий раз.       Она решила прийти к компромиссу: пока он отвлечен чем-то, сломать-таки гребаную палку и высвободить акуму. Медлить было нельзя, ведь девушка уже использовала талисман Удачи. Она сжала руку со всей силы, радуясь характерному треску и тому факту, что физическая сила Ледибаг еще ни разу ее не подводила. Однако удача по-прежнему отказывалась ей сопутствовать: из разломанного шеста не вылетела черная бабочка. Черт.       Мысленно проклиная все на свете, Маринетт лихорадочно начала осматривать Кота, раздумывая, где может быть акума, и как только ее глаза наткнулись на знакомый колокольчик, она почувствовала робкое прикосновение к своей щеке. Маринетт невольно подняла глаза на Кота, удивившись подобному жесту, но тот, казалось, прибывал в каком-то наваждении, не замечая ничего вокруг.       Он смотрел прямо на нее с жадным благоговением. Его рука, нежно поглаживающая ее щеку, двинулась увереннее вниз, очерчивая линии ее лебединой шеи, а после снова вверх, по другой щеке, ближе к губам. Теперь уже не она прижимала его к себе, а он буквально вжался в нее, будто пытаясь быть еще ближе.       Маринетт была в откровенном недоумении. То он жался к ней, как несчастный котенок, то пытался избить ее — что вообще творится в его голове? Или это такая тактика, чтобы ослабить ее бдительность? Или он уже утратил способность понимать самого себя?       Мысли резко пропали из ее головы, когда она оказалась в плену его губ. ***       Она лежала на нем, такая теплая и тяжелая, искала чертову акуму. По ней было видно, как она устала: она не переставала рвано дышать, в ее движениях не было достаточного напора, чтобы полностью обездвижить его, а рука, державшая его за запястье, немного подрагивала — должно быть, из-за долгого напряжения в мышцах. Но еще никогда она не была так прекрасна для Адриана, как в этот момент.       Она была так хороша. Лучше всех его мечтаний, лучше любого миража. Она была почти как настоящая Маринетт. Адриан не мог не почувствовать влечение к ней, несмотря на тот факт, что по-прежнему не собирался позволять кошмару полностью захватить его.       Он должен бороться. Он должен убить ее. Соблазн поддаться этому безумию слишком велик, и он не может отделаться от мысли, что предаст свою Леди и остальных, если согласится променять их на это забвение. У него ведь есть шанс здесь и сейчас активировать катаклизм и закончить начатое.       Но… черт возьми. Он не смог себя удержать от желания прикоснуться к ней. И это было так восхитительно. Адриан будто узнавал ее заново, и его руки невольно проследили путь по ее коже, не скрытой за тканью костюма. Он жалел, что чертовы перчатки не дают ему насладиться ею сполна. Так хотелось узнать, действительно ли ее кожа была такой же, как он ее помнил. Он с разочарованием остановил руку, случайно задев большим пальцем ее нижнюю губу, на которую тут же обратил внимание.       Нет… Он должен остановиться. Это неправильно. Это не Маринетт. Никто никогда не сможет ее заменить. Он обязан ее оттолкнуть.       Но… когда еще он сможет испытать подобное вновь? Он обречен на вечное одиночество без радостей и удовольствий. Может быть, если он чуть-чуть поддастся эгоизму… хотя бы на немного. А потом он обязательно убьет ее. Маринетт бы его поняла, да? Его отчаяние, беспомощность перед своими желаниями…       Он не мог не ненавидеть себя за то, что собирался сделать.       Она не сопротивлялась, но Адриан с уверенностью мог сказать, что вряд ли нашлось бы хоть что-то, что могло бы остановить его в данный момент. Он наклонил девушку ниже и приник к ее губам.       Это было лучшим и одновременно худшим решением в его жизни. Он с жадностью поглощал ее губы, не обращая внимание на то, что она не отвечала на поцелуй, и чувствовал себя чертовым наркоманом, который получил наконец свою долгожданную дозу. Но его груди не переставала расти черная дыра, а сознание воспроизвело в голове его Маринетт, которая смотрела на него с преданным выражением лица. И тот факт, что мираж не отвечал на поцелуй, будто согласный с мнением настоящей Маринетт, только добил его.       Что он, черт возьми, творит?       Эйфория от поцелуя отступила также резко, как появилась. Адриан оторвался от ее губ и отвернулся от девушки. Зря он все-таки это сделал. Это не помогло заглушить темноту в его сердце. Хотя, судя по покалыванию на его губах, тело определенно не было согласно со своим хозяином.       Это было отвратительно.       — Кот? — услышал он от нее. Но ему не хотелось отвечать. Было стыдно не только перед Маринетт, но и перед ней. Как будто она тоже была живая и могла чувствовать. Например, отвращение к нему. Хотя это никогда бы не сравнилось с его собственным отвращением к себе.       Ему снова захотелось посмеяться. Над собой, над этой идиотской ситуацией. Но ограничился молчанием.       Он почувствовал, как чужая рука повернула его лицо к себе. С явной неохотой он поддался, позволяя девушке посмотреть на него. Адриан боялся увидеть ее выражение лица. Он знает, что не выдержал бы, если бы увидел на нем ненависть. Сегодня он переступил особую черту: он сделал свой выбор не в пользу дорогих воспоминаний о прошлом, не в пользу своих близких. Он не поборол в этой битве сумасшествие — он поддался ему.       — Прости меня, — невольно вырвалось у него.       Он предал не только их, но и себя. Это ведь была проверка, да? Проверка, созданная его сознанием, на то, осталось ли в нем хоть что-то светлое, человеческое. Способен ли он сохранить верность самому себе, своим принципам, несмотря на соблазн перед идеальной копией его возлюбленной. Но он оступился. И ничего не помешает ему сделать это снова. Он просто не заслуживает называть себя больше ни Котом Нуаром, ни Адрианом — они были честными людьми, боролись до самого конца за свою правду. А он не может просто взять и победить свое безумие, даже понадеявшись, что избавится от влияния черной бабочки. Потому что он слаб. Он навсегда заточен в объятиях акумы. И должен быть лживым, грязным злодеем Котом Бланом.       Другого ему не суждено.       Но почему тогда она не смотрит на него, как на чудовище? Почему в ее взгляде столько сожаления и нежности по отношению к нему? Она не собиралась его осуждать. Почему?       — Почему ты меня не ненавидишь?       Он не хотел снова рыдать. Слезы сами потекли из его глаз. Он чувствовал себя ничтожеством. Слабым, беспомощным, которое не заслуживает ничьей доброты. Даже от призрака из его грез.       Но, черт возьми, ей каким-то образом удалось перевернуть его понимание происходящего верх тормашками. Она не должна была смотреть на него так, но она это делала: как будто перед ней был не мерзавец, а близкий сердцу человек. Словно пытаясь передать ему эту теплоту, девушка осторожно погладила его по щеке, вытирая слезы, и нежно улыбнулась.       — Я никогда не смогу ненавидеть тебя, глупый Кот.       За этими словами последовал треск. Последнее, что помнил Кот Блан, прежде чем прикрыть глаза от внезапно накатившей слабости — покинувшую его грудь тяжесть и мягкий лиловый свет. ***       Маринетт никогда не было так тяжело. Она вымоталась и физически, и морально, но все-таки сделала свое дело: акума повержена, как и Кот, который обмяк на полу и, кажется, не собирался вставать в ближайшее время. Девушка еще не придумала, как решить проблему с ластиком, но самое сложное было сейчас позади. По крайней мере, она так думала.       Маринетт все еще беспокоилась о Нуаре. Он лежал с закрытыми глазами и дышал так тихо, что невольно походил на настоящего мертвеца. Что-то подсказывало девушке, что внутри он таковым и был.       Ей было так жаль. Так чертовски жаль, что на него выпала такая непосильная ноша. И здешней Ледибаг почему-то не было рядом, чтобы остановить его. Кот Нуар был ее другом, одним из лучших, если не самым, и если бы ему нужна была ее помощь, она безусловно сделала бы все, чтобы помочь. Так почему? Почему здесь она погибла прежде, чем смогла достучаться до его сердца?       Может быть, ее дружеской помощи в этот раз оказалось недостаточно?       Она прикрыла глаза. Маринетт могла допустить тот факт, что, возможно, не знала его достаточно хорошо. В конце концов, они встречались только на битвах и патрулях, были заняты тем, что ловили злодея. Она знала, что могла доверить ему свою жизнь, что он, несмотря на его раздражающие шутки, хороший и добрый парень. Но… это было все. Помимо редких разговоров ни о чем они действительно не говорили о том, что их беспокоит, что у них происходит в жизни и…       И Кот пытался заполнить этот пробел. Ни раз он предлагал ей встретиться, просто провести время, но… она отказывала. Всегда.       На сердце стало тяжко.       Могла ли она действительно считаться его близким другом? Что она делала для этого? Изредка отвечала на его шутки. Просила быть серьезнее и… в общем, все. Маринетт не помнила, чтобы он говорил ей о своих увлечениях, проблемах… Черт возьми, она не знала о нем ничего. Не то чтобы у нее не было желания с ним сблизиться, просто… Она так свято верит в тайну личности, что, похоже, не дает Коту и шанса на нормальное общение.       И для нее все еще оставалось загадкой, каким образом он тогда смог вычислить ее личность в будущем.       Может быть, она в какой-то момент задумалась об этом, как и сейчас? Просто пришли в голову мысли сблизиться со своим напарником, а потом она случайно подставила себя, и он узнал ее. И все-таки… даже это знание не спасло его от акуматизации. Или Кот ей что-то не договаривал, или ее поддержки просто оказалось недостаточно.       Ни первое, ни второе ей не нравилось. Стало невыносимо неприятно и стыдно перед напарником. За то, что он не посчитал нужным, чтобы она помогла ему. За то, что скрыл от нее проблемы. Наверняка все случилось из-за того, что она не приложила достаточных усилий, чтобы быть настоящим другом.       Вина легла на ее плечи куда большим грузом, чем она рассчитывала, и ее слезящиеся глаза были направлены на Кота. Ее бедный, глупый Котик. Какой же дрянью она была, когда отталкивала его. Думала только о себе, не позаботившись о его чувствах, и продолжала втайне наслаждаться его вниманием к ней. Неудивительно, что даже у такого жизнерадостного человека, как Кот, мог оказаться лимит. Он мог также расстраиваться и плакать, а она могла просто не знать об этом.       Пока, в конце концов, не случилось что-то подобное.       Она его не заслуживала.       — Маринетт? — тихо прошептал парень.       Она пропустила тот момент, когда он очнулся. Ее взор прошелся по его сгорбленной сидящей фигуре, зацепился за недостающие элементы черного костюма и только после посмотрел на его лицо. Измученное, несчастное, как будто его обладатель настолько устал от всего, что предпочел бы просто уснуть и никогда не просыпаться.       Всхлип вырвался из ее груди.       Маринетт, пройдя несколько шагов, упала перед ним на колени и обхватила его за плечи. Стала шептать ему о своей вине, извиняться за каждую мелочь… и за то, что не смогла спасти его. Даже в этот раз она не ощущала вкус победы — в чем был смысл, если что этот, что ее Кот до сих пор нуждаются в ней? И если этому Коту ей только предстоит помочь, предотвратив ужасное будущее, то ее Кот до сих пор остается незащищенным перед негативными эмоциями. Никто не может гарантировать, что подобное будущее не повторится. И Ледибаг вовсе не такая всесильная, как ранее думала Маринетт — человеческие сердца не подвластны никакой магии, их не обмануть. Ни одно чудо не сможет запретить человеку чувствовать себя плохо.       Она сжимала Кота в объятиях так сильно, как только могла, уткнувшись лицом ему в плечо. Она хотела, чтобы он знал, что она рядом. Что она действительно сейчас рядом с ним. Он молча слушал ее, и она понятия не имела, о чем он сейчас думает, и также не могла видеть его лица. Но он не делал попыток отстраниться: просто позволял себя обнимать, будто не решаясь ответить на объятия, и слегка учащенно дышал. Ей было этого достаточно.       — Минибаг? — услышала она голос за спиной. — Нам еще нужно исправить будущее, пойдем.       Банникс появилась внезапно, но действительно вовремя. Маринетт и сама чувствовала, что трансформация долго не продержится, но ей по-прежнему не хотелось отстраняться от Кота. Ей еще столько всего хотелось сказать ему… В конце концов, этого Кота она больше уже никогда не увидит, но запомнит. Обязательно запомнит. И никогда не позволит себе забыть, чему ее научила сегодняшняя битва.       Она медленно встала, разорвав объятия, и ей открылось его лицо. Изумленное лицо, переводящее взгляд с нее на Банникс.       Секундой позже в его взгляде добавилось осознание.       Маринетт робко улыбнулась ему.       — Я обязательно все исправлю, Кот Нуар. Обещаю.       Если бы она не повернулась спиной, она бы непременно увидела слезы.       Слезы благодарности, облегчения и надежды. Чистой, светлой надежды.       — Я знаю. ***       Кот Нуар нашелся быстро. Они договорились встретиться, как обычно, для патруля. Если раньше Маринетт действительно не хотела видеть в этом нечто большее, чем просто обход города, то сейчас… Сейчас ей хотелось просто побыть с Котом. Увидеть, как он в очередной раз решил очаровать ее. Услышать его глупые шутки и задорный смех. Узнать, как у него прошел день и все ли с ним в порядке.       — Маленький котёнок на крыше так одинок без своей Леди…       Маринетт не могла не улыбнуться, когда увидела его, терпеливо ожидающего ее прибытия. И эта грустная строчка не могла не отозваться в ее груди. Поэтому она не жалела о своем порыве сесть к нему как можно ближе. Она почти до боли испытывала нужду прижаться к нему после его наивного вопроса о том, что с ней случилось. Кот Нуар был теплым, даже горячим, как солнышко. Его взгляд не был сломленным — он был таким же веселым, искристым. А теперь к нему добавилась и искренняя радость от того, что она пришла к нему. Сидела с ним. Была рядом с ним.       Это была мелочь, на взгляд Маринетт, но он был так рад даже этому маленькому жесту…       Теперь она действительно будет внимательнее. Она по-прежнему остается Ледибаг — девушкой, чье чудо может исправить почти все беды. Но больше она не будет так уверена в том, что ей нечего бояться. Наличие страхов доказывает, что ей есть, что терять. Они дают ценный опыт и являются источником сил.       И она больше не забудет об это ни на секунду: в память о белом коте, который научил ее бояться за близких. Который показал ей, как хрупок этот мир и человеческие сердца. И хотя этот день будет сниться ей в самых страшных кошмарах…       Она ни за что не допустит, чтобы они стали явью.