Центральный автовокзал, 00:12

Наутро кто-то меня разбудит, нальёт чай. Я выпью залпом, как будто это такой спирт. И кто-то спросит, где пропадаю я по ночам, когда весь город дрожит о нажитом или спит? И я сознаюсь, что ночью в башне горит свет. Сознаюсь тоже, что в этом танце я с ним горю. Что в целом мире другого света такого нет!.. А только лето всё время тянется, тянется к январю... (Princesse Angine "Фантастический вальс")

      Ночной дождь шуршит, как мышь, пробравшаяся в амбар и наткнувшаяся, к своему счастью, на мешок с зерном. По-другому эти звуки не назвать никак: шуршат мелкие капли, растирая свои тельца об асфальт; шуршит ветер в потяжелевших от влаги листьях; шуршат нейлоновые складки зонтов редких ночных пассажиров междугороднего автобуса.       Автобус тоже шуршит – шинами, уставшим мотором, резиной на блокираторах дверей. Вздыхает и словно торопит: живее, парнишка, не одному тебе хочется поскорее домой!       В детстве Чонгук думал, что каждый большой автобус в гараже дожидаются его автобусята. Потому что если есть семьи у людей – чем хуже рейсовые автобусы?       Чонгук возвращается в родной город каждую пятницу… точнее, именно домой он приезжает уже в субботу – на центральный автовокзал автобус приходит в 00:12, там лучше всего сойти, потому что до знакомой с детства многоэтажки – пятнадцать минут быстрым шагом; а ведь кто-то едет дальше, до восточного вокзала, почти через весь город…       Например, Невыносимо Кареглазый Незнакомец.       Чонгук уже запомнил.       Каждую пятницу… то есть уже субботу в 00:09, когда автобус заворачивает под купол вокзала и неторопливо ползёт к отсеку своей остановки, Чонгук приподнимается на сиденье и вглядывается в ночь, немного раскрашенную размазанным по остановке фонарным светом. Он видит несколько тёмных теней, сонных и уставших в ожидании поездки… и одну тень – светлую, мягкую, как будто кто-то набросал нежные пастельные штрихи на плотный картон. Чонгук понятия не имеет, почему эта тень отличается от других, а еще сильнее он не понимает, почему вообще ему нужно судорожно рассматривать всех этих ночных путешественников в поисках одного-единственного.       На самом деле, разумеется, понимает.       Год назад была такая же весна, даже дожди шли такие же: унылые и совсем не внушающие надежду на скорое цветение и долгие ясные дни. И Чонгук ехал точно так же домой. Привычно занял место у окна, отгородился от реальности плотными амбушюрами новых наушников и задремал, уткнувшись носом в пыльную занавеску на прищепках.       И, конечно, едва не проспал свою остановку, рискуя уехать на тот самый дальний восточный вокзал, если бы в убаюкивающие ритмы классики в рок-обработке не ворвалось неожиданное и от того безумно испугавшее касание за плечо.       - Извините…       Чонгук подпрыгнул, наушник вывалился из уха, а рука с плеча поспешно соскользнула.       - У меня в билете указано место 7С, но если это ошибка…       Сквозь мурлыканье музыки, тихие разговоры людей и остатки дрёмы соображалось туго – как будто всё вокруг зажевало в старую видеокассету. Чонгук с силой потёр пальцами глаза, едва не сдвинув контактные линзы в самую черепную коробку, поднял голову и наткнулся, как на невидимую стену, на взгляд совершенно невыносимо карих глаз.       Серьёзно, он никогда в жизни ни у кого таких глаз не видел.       - Если это ошибка… - повторил было обладатель ошеломительных глаз, и от его голоса Чонгуку захотелось сладко потянуться и повести шеей, как если бы хорошенько размяли уставшие позвонки после рабочего дня. Но одновременно с этими странными желаниями пришло осознание ситуации:       - Где мы?       - На автовокзале Чхондо…       - Блин! На каком?       Невыносимо Кареглазый Незнакомец, если и подумал, что у сонного парня не все дома, то виду не подал; вежливо объяснил, что пока что на центральном, но сейчас уже время двигаться дальше, и если не разрешить ситуацию с местами на билетах, то… Ситуацию Чонгук разрешил, извинившись и признавшись, что проспал. И в ответ получил до того ласковый и понимающий взгляд карих глаз, что по позвоночнику будто затанцевали выползшие греться на солнце золотистые ящерки. Они продолжили свой танец даже тогда, когда автобус отъехал от остановки, оставив Чонгука под фонарём, танцевали, несмотря на моросящий дождь и промозглый ветер…       Конечно, невыносимо карие глаза не смотрели на него в отдаляющееся окошко.       Просто показалось.       Вот уже почти год каждую неделю они встречают друг друга возле дверей автобуса. Чонгук сжимает лямку рюкзака и так тянет вниз, что начинает ныть плечо; смотреть прямо ему теперь почему-то страшно до одури, поэтому он изучает ноги. Ноги всегда обуты в очень красивые кроссовки, часто разные – видимо, их обладатель всерьез заморачивается по стильной обуви. Иногда у ног виден краешек небольшой спортивной сумки, но даже саму сумку разглядывать Чонгуку неописуемо неловко. Словно он лезет в личное пространство, куда ему год назад разрешили заглянуть одним глазком, как в новенькую витрину – а теперь у входа поставили супер-строгого секьюрити, который ни за что в жизни дальше двери Чонгука не пропустит.       Примерно в августе он не выдержал и честно рассказал Хосоку о том, что сошёл с ума. Испугав друга почти до паники, объяснил: умудрился влюбиться в человека, не зная о нём даже имени – вообще ничего не зная, чувак, ты понимаешь?! Ни кто он такой, ни сколько лет, ни куда едет с центрального автовокзала Чхондо каждую пятнице-субботу, ни почему у него, чёрт возьми, такие сумасшедше карие глаза и кто позволил ему этими глазами смотреть так, что у Чонгука сердце будто сосновыми иглами прошивает…       Хосок, конечно, сначала не поверил. Даже пытался отвлечь:       - А вдруг он маньяк? И каждую неделю едет на своё кровавое дело?       - Значит, маньяк… - так грустно согласился Чонгук, что даже сам о себе, чёрт возьми, понял: дело – полная труба. Полнейшая.       Умные часы на запястье легонько вибрируют, оповещая о наступлении новых суток, и до въезда на вокзал остаётся каких-то девять минут. Чонгук жмурится и думает почему-то о тех нескольких разах, когда не удавалось вырваться домой на выходные – учёба отбирала силы даже доплестись до общежития. Где-то в затылке снова закипает это мерзкое чувство обиды на самого себя: глупо, неправильно, неразумно, в конце концов, обижаться на человека, с которым вы даже не знакомы, за то, что он по тебе тогда не скучал!       Усталость давит на шею, каменными лапами обнимает плечи. Окно автобуса уже так залил дождь, что не видно даже очертаний города – просто абстракция, проекция того мира, который будет видеть и Чонгук, и любой другой человек с миопией, если забудет надеть линзы или очки.       Если бы он тогда забыл – было бы всё иначе? Он бы не увидел Невыносимо Кареглазого Незнакомца – значит, можно было бы притвориться, что и тот на него не смотрел…       По салону волной проходит шевеление, пассажиры с трудом просыпаются и стягивают с багажных полок свои сумки. Чонгук бредет по проходу, готовясь к обычному спазму чуть ниже солнечного сплетения…       …и просто выходит на остановку.       Никаких кроссовок, никакого краешка сумки, никого напротив. Только в спину слегка подталкивают: юноша, нельзя ли порасторопнее?       Хочется по-детски рыдать, топать ногами или резко стать персонажем компьютерной игры, чтобы без сохранения начать квест с последней контрольной точки. Чонгук готов выдержать даже все эти жуткие остановки на долгих светофорах – если он переиграет, он сможет приехать… туда, где хотя бы есть эти карие глаза? Пусть они на него даже не смотрят!       - Молодой человек, вы специально встали прямо на выходе, да?       - Парень, может, подвинешься уже?       - Отойди, снесут же! – за локоть хватают поразительно горячие – даже через рукав лонгслива чувствуется! – пальцы и тянут куда-то в сторону. Чонгук переступает ногами, как новорождённый жеребенок, чтобы не упасть, машинально размахивает рюкзаком и поднимает взгляд прежде, чем осознаёт, что сейчас рискует вспыхнуть и сгореть заживо. Ну невозможно иначе, когда на тебя так смотрят… и улыбаются тебе, Господи!       - Неужели нельзя брать утренние рейсы, если ты так плохо спишь в автобусах… - от голоса поднимают голову все ящерки, и Чонгук чувствует, будто он проваливается по уши в густую солёную карамель. Аж под языком слюна копится. – Я тебя провожу. Только возьмём нам кофе… ты же пьёшь кофе?       Чонгуку в лучших традициях тупеньких дешевых мелодрам хочется признаться, что из его рук и стаканчик с цианистым калием пойдёт на ура – лишь бы не отводил глаз.       - А… автобус же уходит по расписанию. Тебе разве не нужно ехать дальше в город?       Невыносимо Кареглазый Незнакомец усмехается краешком губ и – внезапно! – так же невыносимо робко протягивает пальцы, желая убрать со лба Чонгука чуть завивающиеся от влаги прядки:       - Меня зовут Тэхён.