Детали

- Леви, я....       Тишина. Выжидание. Что дальше? Он чувствует это напряжение, даже не видя его лица, сдерживающего все режущие эмоции. До Эрвина, кажется, дошло, как он мало уделяет деталям, погруженный в свои цели и чувства за стенами, так жестоко отвергал чужие. Опускает глаза на бледные руки, обхватившие голову, пытающиеся защитить ее от бушующих мыслей, срывающих крылья свободы за спиной. Эрвин разглядывает вены, обхватывающие бледную кожу капитана, напряженные до предела нервы заставляют выступать их сильнее обычного. Задерживает взгляд на длинном шраме, изящная линия, искусно вырезанная тонким клинком, белеет на коже, пересекая половину предплечья. Безумно хочется прикоснуться к нему, провести пальцем, спросить, как она была получена и под лунным светом внимательно слушать все подробности, рассматривая при этом его лицо. Но, на этот раз, внимательный к деталям взгляд двигается выше, зацепляется за костяшки, напряженные, выступающие и такие изящные, сжимаются, пропуская через тонкие пальцы смольные пряди. Голова опущена, локти упираются в колени, белая простыня смялась на месте, где сидит капитан, как будто он передает состояние своих легких этой самой простыне, помятой, нуждающейся в легкой руке, которая расправит ее и заново застелит кровать. Вот они, детали, которые Эрвин так непростительно упустил, зайдя в комнату пять минут назад. Они выдали все состояние Леви, атмосферу этой комнаты, с головой, теперь Эрвину не надо выпытывать у него, как он себя чувствует, он все видит сам. И он искренне хочет закопать себя за то, что не заметил этого, как только зашел, и что зашел он пять минут назад, а не полдня, а лучше бы вообще с конца вылазки за стену и не покидал это комнату до появления следующих срочных обязанностей. Заставил Аккермана довести себя до такого состояния, а ведь он знал, что Леви не пойдет к нему сам, а скорее будет сидеть и мучать себя до потери пульса, вспоминать каждую потерянную жизнь, перекручивать в голове их последние слова и каждое выражение, в своей почти идеально чистой, но мрачной комнате, ведь он крайне сложно переносит конец каждой неудачной экспедиции. Впервые он не находит слов.       "Леви, я...".       Голос все еще отбивается от стен в комнате и от каждой напряженной костяшки на натруженных шершавых кистях. Слова? Нет. Он потерял их в тот момент, когда нашел что-то еще важнее. Намного.       Смит, до этого стоявший в проходе, взволнованно выдыхает, на лбу появляется пара складок, каждая из которых показывала его внезапное осознание происходящего. Его не было рядом. Он аккуратно закрыл дверь, после щелчка стало совсем тихо. Звеняще тихо, вот, что чувствовал его Леви весь этот день, всю вновь бессонную ночь. Внутри, снаружи, да везде. Тишину будоражит стук каблуков, пересекающих комнату, Эрвин все больше напрягается, он боится увидеть на лице своего капитана опустошенность, он боится, что Леви винит себя, что он потерялся и потерял. Присаживается на одно колено прямо перед кроватью. Леви опускает голову, пряди со лба полностью закрыли тенью его лицо, его эмоции, он не хочет показывать их, на нем лежит столько надежд всего человечества, он видит каждый горящий взгляд, каждую веру в то, что он, сильнейший боец, спасет их, а сильнейший боец и не сильнейший вовсе. Он отдался только одному, хотя поклялся отдаться всему человечеству. И этот единственный сейчас сидит перед ним и вот-вот раскроет и увидит каждый уголок его души, а самые темные осветит прекрасными глазами, от которых трепещет внутри что-то рядом с легкими. Эрвин собирается с силами и касается пальцем этих жестких волос, которые впоследствии заводит за ухо, а затем кладет свою ладонь на кисть Леви, все еще лежащую на макушке, и сжимает в своей руке, заставляет расслабиться и отпустить черные волосы, бессильно отдаться и спасть вниз. Противоположной рукой он осторожно проводит по выступающей кости челюсти и останавливается на подбородке, взяв его в свои пальцы, он задержался.       "Все будет хорошо, Леви, по-другому я не позволю".       Эрвин поднимает его голову на себя и с нежным любопытством рассматривает каждую черту, каждый сантиметр, рассматривает, замечает, как глаза не смотрят на него. Глаза, отливающие сталью, отведены вбок, сщурены, напряжены, болят, зовут. - Леви..       "Леви.. Леви.. Леви.. Леви..", - шепчет безнадежность на ухо.       "Не слушай.. Не подавай виду.. Ты не слабый..", - стонут глаза, расплываясь в крайне обеспокоенном взгляде Эрвина.       Смит почти не дышит. Он берет Леви за запястье и закидывает его на свое плечо, сам придвигаясь на столько близко, невольно заставляя его обхватить поясницу тонкими военными сапогами, стягивающими лодыжки и голени. Нос капитана утыкается в льняную рубашку Эрвина, касаясь выступающей ключицы. Тот через ткань чувствует его ледяное дыхание, Леви дрожит, в комнате открыто окно, хоть на дворе поздняя осень, навевающая ледяной северный ветер и непонятное беспокойство за свою и его жизнь. Второй рукой Смит обвивает тонкую талию, прижимая к себе, стремясь согреть, отдать хоть все свое тепло, каждый удар сердца, каждый вдох. Лопатками Эрвин чувствует прикосновение холодных подушечек. Леви ответил. Он настороженно обхватил рукой шею Эрвина. Леви, кажется, вправду хочет согреться. От облегчения командор судорожно выдыхает, выпуская облачко пара в почти уличной температуры воздух комнаты. Он чувствует, как рвано дыхание Леви, как сердце треплется в его груди, как легкие наполняются, но, вроде, не полностью, тяжело, холодно, они скрипят, как будто эта работа слишком тяжела для них. Аккерман закрывает глаза и утопает в этом плече, он чувствует, он впитывает развевающийся запах ромашек, от которых так тянет живот, который хочется ловить, как мальчик ловит бабочку ладонями под весенним солнцем. Он расслабляет мышцы кистей, прижимается к Эрвину, чтобы не выпасть из этого мира, чтобы унять дрожащие плечи, ведь он ему нужен. Так нужен, что даже не сравнить его нужность всему разведкорпусу. Сейчас он нужен только ему. Сейчас он нужен только Леви, сейчас разведкорпус спит. Сколько прошло вдохов и выдохов, он не считал, но Эрвин, всколыхнув их столкнувшиеся запахи и удерживая Леви, прижимая к себе, встал. Он мог сделать это легко, будто совсем без усилий, Леви просто давно обхватил его сапогами и вцепился в плечи, чтобы не отпускать. Молча, абсолютно молча, они обменивались дыханием, переплетением запахов полевых цветов, старых книжных страниц, крепкого чая и мыла. Эрвин просто оказался на кровати, упираясь в нее коленями, аккуратно переместил Леви на подушку, крыльями на матерчатой куртке в холодную спинку кровати. А потом он очень осторожно отстранился, не отпуская Леви, а тому пришлось оторвать нос от родного плеча, дарившего защиту и такое струящееся от кончика носа до острых колен умиротворение. Остановился в сантиметре от лица Леви. Почувствовал выдох, Не его выдох, ровный выдох капитана, как будто Эрвин жаждал этого выдоха всю свою жизнь, перевел осторожный взгляд на его лицо. Глаза. Звездное небо, вселенная. Они смотрели на него. Устало, измучено. Влюбленно. Рука, не в силах выдержать такого прекрасного чувства, оказалась на лице Леви, осторожно прикоснувшись к еле теплеющей коже, он же поддался, и щека нежно оказалась в пальцах Эрвина, которыми он аккуратно, боясь поранить на столько бледную кожу, гладил каждую неровность его лица. Его губы тянули. Так безумно сводили с ума, Эрвин подался вперед, но, плавно сменив направление, прикоснулся своими губами к впадине между челюстью и шеей. Резко выдохнув, он окутал своим дыханием шею возлюбленного, заставляя его от неожиданности вздохнуть и судорожно откинуть голову назад. Эрвин сходил с ума от запаха. Бархатная кожа такого слабого места касалась его носа и губ, он чувствовал, как напрягается тонкая жилка капитана, чувствовал дурманящий запах горячего чая и духов. Он проскользил рукой от локтя до запястья Леви и прижал его к белой простыне. Продолжив задыхаться запахом, он почувствовал под собой хрупкое тело, такое только под ним, ведь само по себе оно крепкое и мускулистое. Подался вперед и, задержавшись на момент, закусил мочку уха. Леви нервно повернул голову, еще сильнее оголяя свою шею. Заметив это, Эрвин опустился и задержался взглядом на ровной коже. Мало. Уверенным движением заводит палец за ворот рубашки и расстегивает три верхние пуговицы, а затем проникает туда ладонью, раскрывая такую нежную, чистую, невероятно пахнущую грудь и впадину между ключицами. Он любуется. Разве кому-то он отдаст это? Ни за что. Резкое движение к коже, Эрвин проводит языком по впадине между ключицами. Он чувствует, как Леви срывается, как его дыхание кусками вырывается из груди, и ему это чертовски нравится. Он знает все его слабые места, он пройдется по каждому, пересчитает их, он проверит, все ли на месте, все ли принадлежат только ему. Эта кожа чиста. Она как будто ничья. Поднимается выше и нежно, специально медленно, закусывает самое открытое место, кусает его, зализывает, дышит, окутывая своим желанием. Леви выгибается в груди. Слишком. Этот мужчина слишком хорошо знает каждую его погрешность. И Леви запускает свои пальцы в его золотистые волосы, перебирает их, они такие мягкие, теплые, хочется вдыхать их, вдыхать, задохнуться. Выдох. Вдох. Эрвин касается губами места прямо по середине стыка челюсти и шеи, утыкается носом в подбородок и лижет выступающий кадык, как будто зализывая всю прошедшую боль. Кусает. Зализывает. Леви задыхается, подставляет всю шею, сжимая пальцы Эрвина, все еще прижимающие его руку к кровати, а второй зарывается в волосах. Он чувствует каждое действие, огнем остающееся на бледной коже, расплывающееся и заполняющее каждую трещину. Он слышит собственное дыхание. Звуки, издаваемые им самим, так непривычно. Эрвин резко останавливается и приподнимается, приложив пальцы к выступающей косточке ключицы, цепляется взглядом за тело. Пятнами покрывшаяся кожа. Пятна, его личные укусы, зализанные участки, несколько небольших синяков, все так сильно выделяется на контрасте с бледной кожей, которая так бесила его десяток минут ранее. Леви открывает глаза и вновь смотрит, тяжело вздымается грудь, отдышка, расслабление. Огонь постепенно тушится во взгляде, уступая место дыму, нереально будоража кровь. Эрвин поднимает глаза и ловит взгляд. Нежно улыбается, не сдержавшись, когда видит в глазах своего капитана уже не страх. Резко переворачивается, заставляя Леви упасть сверху. Он не против. Леви чувствует дыхание на своей макушке, а сам ловит каждое прикосновение на своей спине. Вздрагивает, потому что Эрвин проскользнул рукой под расстегнутый ворот рубашки, касаясь холодными кончиками пальцев выступающих лопаток, проходясь второй рукой по затылку, от чего приятная дрожь проходит по шее и ниже, заставляющая поддаться этим пальцам, показав, чтобы они продолжали так же, совсем легко, успокаивающе, снимать напряжение с каждого нерва. Чувствует. Он нужен, вправду, прямо сейчас, все еще нужен, а ведь час назад он почти сорвался в безмолвной истерике, не давая покоя своим чувствам, до боли сжимая зубы, когда перед глазами снова, словно вживую, появлялись моменты с закончившейся вчера вылазки. В каждом моменте Леви был готов сорвать весь строй, бросившись к командору, который в очередной раз чуть ли не попал под грязную руку врага, с замиранием сердца. Узда больно врезается в неконтролируемо сжимающиеся ладони.       Закрывает глаза, прислушиваясь к шороху листвы, уже полностью опавшей с деревьев и стелящейся по земле. Теплое дыхание на макушке заставляет волосы слегка трепетать. Он не хочет его терять. Ни за что не хочет. Резкое чувство страха в потере подступает к его горлу комом, заставляя слезы выступить на уголках почти всегда невозмутимых глаз. Вот бы Эрвин не заметил. Сильнее сжимает его рубашку, утыкаясь в грудь, но командору не надо видеть, он чувствует. Протянув мягкую руку, он прикасается к подбородку и, слегка приподняв, проводит большим пальцем по тяжелым векам Леви, сильнее прижимает и зарывается в смольных жестких волосах, рассыпавшихся по его собственной груди. Хочется быть здесь вечно. Обладатель самых угольных волос на земле, самого нежного запаха осенних листьев и ночного уюта, превосходящей всех за этими стенами по силе сжимает в пальцах тонкую ткань рубашки. Наверное, он стащит ее завтра, запрячет под подушку, она займет почетный статус единственной не стираемой вещи в комнате капитана.       Бессонница Леви была нагло прервана, но он хотел этого сильнее всего на свете, он мягко отдался руке Эрвина и, даже не почувствовав, как сверху легло одеяло, провалился в темноту. Пока чувствует рядом этот манящий запах, биение сердца под ухом и спокойное дыхание, пока уделяет все свое внимание деталям, он отдается ему, безвозвратно и полностью.