Ничего не было

В тот день Рой Мустанг почти сходит с ума. Было ничем не примечательное утро, такое же, как и все в последние годы его жизни. Проснулся, получил сообщение из Бриггса, что на границе всё спокойно, осмотрел территорию вокруг своего наблюдательного пункта и, позавтракав, заступил на пост, не смотря на метель. В этом месте время будто бы остановилось и Рой остановился вместе с ним, не обращающий внимания на смену дат в календаре. Только чуть тронувшая виски серебряная седина связывала его с реальностью, находящейся где-то далеко, за пределами его маленькой сторожки и окружающей её снежной долины, не имеющей конца и края. В этом белоснежном олицетворении вечности и постоянства можно было не думать и одновременно жить воспоминаниями прошлого. Рою иногда думалось, что все эти яркие картины, приключения и чувства — лишь фантазия, а не события давно ушедших лет. Иногда казалось, что всё это происходило не с ним, что на самом деле он провёл всю свою невозможно долгую жизнь здесь — в вечном царстве холода, будто отделившимся от остального мира. Он иногда сомневался, что тот невозможный мальчишка, вылепленный весь из чистого золота, ставший его личным солнцем, вообще когда-то существовал; сомневался, но всё равно продолжал ждать. В тот день Рой Мустанг почти убедил себя, что та встреча восьмилетней давности, что та заварушка с пришельцами из другого мира — плод его воображения, иллюзия, созданная, чтобы не дать ему окончательно свихнуться от тоски. Но зашипел приёмник и часовой из соседнего пункта прошуршал о том, что один неизвестный движется в его сторону. Люди в этих краях были редкостью, даже шпионы воинственной Драхмы лишний раз не рисковали ступать на земли снежной пустыни, поэтому Мустанг выпутался из транса, в котором проводил день за днём, и проверил винтовку. Использовать свою чудовищную алхимию он по-прежнему не мог — мёртвый глаз сразу видел обгоревшие руки, тянущиеся к горлу. — Вы без разрешения пересекли пограничную зону! — крикнул Рой появившемуся из-под снежной пелены силуэту и направил на него оружие. — Поднимите руки и назовитесь! Силуэт подошёл близко, настолько близко, что можно разглядеть золотые глаза, горящие из-под глубоко накинутого капюшона, и только потом остановился, засунув руки в карманы куртки. Мустанг сглотнул. Только у одного человека были такие глаза, но его здесь быть попросту не могло. Его просто не было в этой реальности. — Вооружённые силы Великобритании, — начал незнакомец до боли в сердце знакомым голосом. Чуть изменившимся, возмужавшим, но именно тем голосом. — Агент внешней разведки Эдвард Элрик. Роя оглушило. Либо он сходит с ума, либо это чертовски не смешная шутка. Он уже готов был оскалиться и предупреждающе выстрелить в снег рядом с нарушителем, как тот откинул капюшон и стянул вниз шарф, закрывающий большую часть лица. И этого просто не могло происходить на самом деле. — Здаров, Полковник. Прямо здесь, прямо сейчас, в этом уголке вечной мерзлоты, Эдвард стоял перед ним, такой же, как и тогда: пышущий солнечным жаром и бесконечной энергией, хитро ухмыляющийся и сверкающий озорными искорками. Он стоял и смотрел так, будто ничего не произошло, будто не было этих долгих, просто ужасных десяти лет, во время которых Рой заново учился жить. Будто не было бесконечного ночного кошмара, в котором им не суждено было ходить по одной земле, дышать одним воздухом и смотреть на одни и те же звёзды, будто Эдвард не исчезал навечно в далёком нигде. — Стальной, — прошептал Мустанг, роняя тут же утонувшую в сугробе винтовку. Он действительно был здесь и это была самая реальная реальность. Потому, что Эдвард стал выше и смотрел прямо в глаза, не задирая головы; потому, что снежинки путались в чуть отросшем ёжике, а не падали на привычную косу; потому, что от виска и за ухо у него тянулась рана со свежим швом, добро смазанная зелёнкой. И глаза у него были не такие, как тогда — на Роя смотрел взрослый мужчина. — Может впустишь меня, Полковник? А то тут холодновато, — улыбнулся он, подходя ближе и утягивая оцепеневшего Мустанга ко входу в сторожку. Когда они вошли и выпутались из вороха заснеженной одежды, Рой первым делом опрокинул в себя прямо из горла бутылки несколько глотков янтарной жидкости, которую поставщики по ошибке называют коньяком. За годы даже к этому пойлу можно привыкнуть, особенно если оно — единственное лекарство от тоски, всё глубже и глубже с каждым днём разъедающей внутренности. — А у тебя тут… печально, на самом деле, — вздохнул Эд, жестом отказавшись от предложенной выпивки, и уселся в кресло напротив. — Совсем хандришь, Полковник. — Как тебе удалось вернуться? — спросил сразу тот, желая расставить все точки. Он слишком долго ждал и слишком много снов видел, чтобы просто так поверить. Пусть даже это было совсем не похоже на сон, пусть ни одна фантазия не рисовала Эдварда таким. — Долгая история на самом деле. Видишь, даже осталось на память, — хохотнул он, указывая на рану. По взгляду Роя было ясно, что времени у него много и что если он не удостоверится, то умрёт вот прямо сейчас, на этом самом месте. И ему рассказали. Про то, как они с Альфонсом искали урановую бомбу и психа её создавшего, который совершил человеческое преобразование и вместе со своим смертоносным творением попал в тот мир. Про то, что они завербовались в военные ради их связей и осведомителей, чтобы эту самую бомбу скорее вычислить; про то, как началась война и их почти сразу перебросили в разведку. В конце концов они вышли на того учёного, но его изобретение уже попало в руки американцев. — На самом деле нам дали приказ схватить этого мудака и доставить командованию живым, но он сопротивлялся, — говорил Эд, выкуривая уже третью сигарету. — Использовать алхимию там можно только с помощью крови человека из нашего мира. Ну мы с Альфонсом и решили, чем просто так его убить, убьём с пользой. Всё равно в Лондоне за это дело нас ждала только пуля в лоб. Слышать это было неправильно, как и видеть сминающие потухший бычок механические пальцы, как и чувствовать запах табачного дыма, окутывающий его, пропитавший всё пространство вокруг. Не мог тот Эдвард курить, не мог он так просто отнять чью-то жизнь и использовать в своих целях, просто не мог. Это было так же невозможно, как и вернуться с той стороны. Стальной алхимик не раз доказывал, что невозможное — это его хобби. Эд вздохнул, с сожалением глянув на растерянного Роя, и придвинулся к нему ближе вместе с креслом, так, что их ноги переплелись. Замешкавшись немного, решившись, он упёрся лбом в роев лоб и аккуратно провёл кончиками живых, горячих пальцев по его щеке. — Я уже не тот, каким был тогда, Рой. Мне тридцать пять, в том мире прошло семнадцать лет, против ваших восьми. И я был на войне, я убивал людей этими самым руками, — проговорил он, закрыв глаза, будто каждое произнесённое слово весило по нескольку тонн. — Если тебе нужен тот мальчик — я уйду. Он замолчал и отстранился, откинулся назад. Перед Мустангом сидел тот самый человек — уставший агент внешней разведки, офицер Элрик, прикрывший рукой тронутые тенью глаза, ссутулившийся, с намечающейся болезненной худобой. Он так старался выглядеть другим, каким был в прошлой жизни, в далёкие шестнадцать, что взгляда Полковника: шокированного, испуганного, того взгляда он не выдержал. Сразу проявилась тяжесть долгих лет, что он прожил за чертой, тех тяжёлых лет, неспокойных, наверное, куда худших, чем у Роя. И в этот миг всё стало неважно, потому, что — Эд. Повзрослевший, лишившийся последних сил, сломленный, вовсе не стальной, он всё равно оставался солнцем. Заново узнать этого Эдварда хотелось, хотелось снова наткнуться на знакомые, пусть и отшлифованные годами, черты. Хотелось любить его, наконец любить открыто, ведь не было больше той разницы в возрасте и опыте, не было общей службы и условностей «начальник» и «подчинённый». Хотелось быть с ним, хотелось жить с ним, и от всего этого, такого близкого и настоящего, можно было просто взорваться. — А как же мисс Рокбелл? — прохрипел Рой, цепляясь за обрывок воспоминаний. В конце концов, он мог просто не так понять. — Уинри? — удивился Эд, даже как-то просветлев. — Она теперь миссис Бергман, у неё муж и семья. Уинри не настолько глупа, чтобы ждать человека с той стороны Врат. Он ухмылялся, как всегда в прошлом, когда хотел задеть начальника и, господи, как же легко становилось от этой ухмылки и озорного блеска в глазах. И, чёрт, он должен спросить, пусть всё кристально ясно, пусть Стальной смотрит с тем же теплом и надеждой, что и он сам, Рой обязан спросить. — Так ты… вернулся ко мне? — Я вернулся домой, — прошептал Эд, снова приблизившись, настолько, что их дыхание смешалось, одинаково тяжёлое. — Ты — тоже мой дом. Ты был им с самого начала. Мустанг подумал было, что умер, но ловкие пальцы зарылись ему в волосы, вызвав красочные фейерверки перед глазами. И это долгожданное, выстраданное счастье ощущалось до того правильно, что он не смог сдержать тихий стон, когда ему чуть прикусили губу. Его никогда так не целовали, его никогда не целовал человек, о котором он грезил двенадцать лет. Двенадцать грёбаных лет, чёрт возьми, из которых десять Рой пытался смириться с его смертью и не лишиться рассудка. Десять лет, пролетевших как целая вечность, как одна маленькая жизнь, как просто долгий сон, стирались прямо сейчас под напором горячих губ, под тяжестью обнимающих рук, под стуком двух сошедших с ума сердец. — Спасибо, что ждал меня, — прошептал Эд, сверкая крохотными каплями на ресницах. — Спасибо, что я дождался, — Рой притянул его к себе ещё ближе, зарылся носом в колючий ёжик волос и втянул такой родной запах, чуть приправленный табачной горечью. Теперь всё точно будет так, как надо.