У нас с тобой русская литература

Ничто не предвещало, как говорится. Утро начиналось мирно, без драм. Какие могут быть драмы, в самом деле, когда просыпаешься в обнимку с теплым и уютным, хоть и немного костлявым бойфрендом? Драма начала разыгрываться после звонка Валентины Николаевны. Я уже задумывался неоднократно о том, что вся самая лютая херня в моей жизни происходила после ее утренних звонков, поэтому это однозначно был зловещий знак. И то, что этим утром она позвонила не мне конкретно, а своему сыну, сути дела не меняло. Ваня нащупал под подушкой вибрирующий телефон, поднес к лицу и посмотрел на экран. — Кто там? — Мать. Он до сих пор не мог приспособиться и остановиться на одном варианте того, как ее называть, и поэтому постоянно сбивался с «Тины» на «маму» и обратно. Возможно, Валентина находила такое положение вещей раздражающим, я же думал, что это ужасно умилительно. Вот и сейчас: — Привет, Тина. Что-то срочное? Поскольку мы лежали практически на одной подушке, я слышал весь разговор. — Ванюш, доброе утро. Надеюсь, не разбудила. У меня просьба к тебе, дорогой. Марина прилетает на несколько дней, а у нас в обеих квартирах ремонт, как ты знаешь, и дома хаос. Валера хочет поселить ее в отеле на это время, но я не думаю, что это хорошая идея. Она может пожить у тебя? Это ненадолго, не дольше недели. Она вас не потеснит. К тому же, она наверняка захочет проводить больше времени с отцом или с друзьями, а не с вами. Ваня повернул голову и посмотрел на меня несколько секунд, прежде чем отвернуться снова и сказать в трубку: — Хорошо, без проблем, пусть приезжает. Ее встретить в аэропорту? — Нет, ее встретит Валера и привезет к вам. Комнату подготовь для нее, ладно? Надеюсь, Стёпа не будет против. — Стёпа не будет против, — ответил Раскольников, не спросив моего мнения, однако же. Хотя он имел полное право не спрашивать: квартира принадлежит ему, он может принимать в ней любых гостей без моего разрешения или одобрения. По факту, мы даже не жили вместе. То, что я ночевал у Вани большую часть недели, не считалось. У меня не было оснований требовать, чтобы он засунул в жопу своё гостеприимство. И тем не менее, мое утреннее спокойствие развеялось в пыль. Я уже упоминал, что Валентину с будущим мужем познакомил именно Ваня. А сам он знал Валерия, потому что встречался когда-то с его дочерью. И это делало Маринино проживание в квартире довольно неловким. Ну, неловким для меня. Ваня, казалось, не испытывал никакого неудобства по этому поводу. Пока я думал свои невеселые думы, Раскольников попрощался с матерью, убрал телефон и повернулся ко мне. — Марина приезжает, — проинформировал он, будто не знал, что я слушал. — Марина. Твоя бывшая. — Мы породнились. Чисто технически, она теперь моя сестра. — Чисто технически, она все еще твоя бывшая. — Мне перезвонить Тине и сказать, что ты против? Я представил реакцию Валентины на то, что дочери ее мужа придется жить в каком-то отеле из-за меня, и быстро пришел к выводу, что Маринино пребывание в Ваниной квартире — меньшее из зол. Несмотря на более чем сердечные отношения с Валентиной Николаевной, моей начальницей и биологической матерью моего Раскольникова по совместительству, злить ее — последнее, что я хотел бы делать. Хотя, скорее, не хотел подводить и разочаровывать, потому что, невзирая на весь идиотизм, в который она меня зачастую втравливала, Валентина сыграла в моей жизни роль некоего ангела-хранителя. Благодаря этой святой женщине я нашел работу и личное счастье. Её сына, то есть. — Нет-нет. Пусть приезжает. Я тогда поеду домой на эту неделю. Мама уже давно зовет остаться подольше. — Зачем? Я думал, ты не захочешь оставлять меня наедине с моей бывшей, — с дразнящей интонацией сказал Раскольников. — Ты сейчас нарываешься, да? — Не уезжай, — попросил он уже без ужимок. — Нет никакой причины тебе уезжать, пока она будет тут. Ты и так дома ночуешь несколько раз в месяц, а я тут с ума схожу один. Когда ты уже переедешь ко мне с концами? Сколько можно жить на два дома? Лучше бы он ударил меня под дых, и то было бы менее неприятно. Внутренности будто скрутила невидимая ледяная рука. Эта тема для нас не переставала быть довольно болезненной, и я бы предпочел, чтобы мы ее не поднимали еще пять лет. Или вообще никогда. Ваня не понимал моё нежелание переезжать к нему окончательно. Точнее, он не понимал, что на самом деле это было не нежелание. Будь моя воля, я бы уже пару лет назад стоял на его пороге с сумками. Причина заключалась в том, что такого шага категорически не приняла бы моя мать. Ее отношение к нашему союзу до сих пор оставалось крайне отрицательным, и тот факт, что она относительно дружелюбно, хоть и сухо, обращалась с Раскольниковым, был исключительно следствием того, что мама не хотела открытого конфликта со мной. Но если я уеду из дома с концами, это будет значить, что Ваня меня совсем «совратил». Пока мы жили отдельно, я мог кормить мать ложными надеждами, что у нас с ним всё не серьезно, что у нее есть шансы меня «образумить». Именно эти ложные надежды до сих пор были способны примирить ее с тем, что мы встречались. Но совместное проживание на «несерьезно» уже не походило. Для нее это будет означать, что Раскольников меня окончательно «украл», и этого мама ему никогда не простит. Ясен хрен, что на мое поведение в этой ситуации легко навесить сочные и, что уж греха таить, обоснованные ярлыки, такие как «трусость», «маменькин сынок», «подкаблучник». Но и мотивация была не менее обоснованной. Я не хотел, чтобы она ненавидела того, кто мне настолько дорог. Мне и так тяжело давалась необходимость разрываться между любимой матерью и любимым человеком, поддерживать этот хрупкий мир между ними. Хотя, справедливости ради, Ваня ничего против моей мамы не имел. Как я уже говорил, он всегда был слишком мудрым для своего возраста, и ее плохо прикрытый негатив в свою сторону принимал стоически. Не наплевательски, нет. Именно стоически. Он ведь даже ее оправдывал, когда меня в очередной раз до печенок пробирало ее неприязнью к нему. Когда я бесился, срывался, а он успокаивал меня и объяснял, почему она так реагирует, и почему я не должен ее винить. А чего стоили ее бесконечные попытки познакомить меня с дочерьми своих подруг, будто я так исцелюсь от своего «ненормального», по ее словам, интереса к Раскольникову. Если бы она не была моей матерью, я бы ее ненавидел. Ненавидеть мать я не мог. Это отравляло мне жизнь, эта была та самая ложка дёгтя в бочке мёда наших с Ваней отношений, и, само собой, я избегал неприятной темы как мог. Пока Раскольников не поднимал ее в очередной раз, потому что его это тоже расстраивало. Ваня почувствовал, как я напрягся после его вопроса, и успокаивающе поцеловал в плечо. — Прости. Я больше не буду. Хочешь — поезжай домой, побудь с мамой, хочешь — останься. Как сам решишь, ладно? Пошли завтракать? — он рывком поднялся с кровати. «И вот так всегда», — с горечью подумал я, глядя ему в спину. Из года в год наши отношения вывозил Ваня, а я вечно пытался разгрести своё дерьмо. Интересно, он когда-нибудь от этого устанет?