Связь

      В пустой многоугольной комнате, где были разбросаны пыльные ящики и шкафы с книгами, где истерлась пентаграмма и поломался стул, на котором пытали сверхъестественных тварей, сидел человек. Он положил руку на согнутое колено, опустил голову так низко, как никогда не опускал, и плакал. Молча, потому что то ли остатки гордости не позволяли, то ли произошедшее отняло у него всяческие более сильные эмоции. Большую часть сил Дин Винчестер отводил глубоким размышлениям и крохотной слезинке, которая стекала с его красной щеки. Телефон он отложил, и потому не мог предаться горестям большим, чем смерть Кастиэля.       Сэм звонил ему настойчиво, и Дину, тому Дину, которого загнали на задворки сознания, показалось — наверное, он и Джек каким-то образом почувствовали, как Пустота забрала их друга. Нет, что за глупость…       Дин зажмурился. Он попробовал вырвать из памяти омерзительный образ чёрной слизи, которая обволакивает Кастиэля, и в которой пропадает и тело, и дух. Думал, вырвет, как надоевший сорняк — раз, и с корнем! Но вместо этого скрючился ещё больше, будто мысленное возвращение в то ужасное мгновение ударило его под дых.       «Сранная Пустота, — подумал Дин. — Сраннвя Смерть. Сранный ангел…».       И теперь его губы задрожали. Конечно, ведь так просто обозвать мертвого! Самого дорого из погибших, почти что родного — не как брат, может, и не как друг.

***

      Впервые в Дине что-то шевельнулось, когда Кастиэль разлетелся на ошмётки. Тогда полумёртвый, разбитый Дин ещё наблюдал, как сворачивается шея Бобби и Сэм наносит первый точечный удар по братской физиономии. Мысли Дина пытались, и ему казалось — сознание, как клубок ниток, бесконечно и чертовски непонятно! То он видел перед собой прежнего худощавого и улыбчивого Сэма, то отца, который просил Дина снять крохотную футболочку и брал в руки ремень. Потом он увидел Кастиэля. Он воспарил над землей, подолы его плаща, словно крылья, развевались на ветру. И подставленное солнцу лицо светилось улыбкой, здоровьем… и бесконечным счастьем. Дин думал дотронуться до него, а потом губы, будто брусника, лопнули, и брызнула кровь.       — Мне такой странный сон приснился, когда ты меня бил, — на следующий день после не случившегося братоубийства, рассказал Дин. Он вёл машину. И в салоне было только они вдвоём, Дин и Сэм… точнее, только Дин. Горечь потери была столь велика, что иногда он предпочитал говорить сам с собой и воображать, как брат его слышит. — Будто Кас источает свет. И я тянусь к нему, тянусь, думая о его душе, о благодати, о любви… мне было все равно на его губы, на закрытые в блаженстве глаза. Но что-то такое было… такое… — он не понимал, от чего так тревожит его бред, явившийся в самый ужасный момент жизни. Это же просто сон. Просто Кас. И просто ситуация, когда ты вот-вот умрешь, и мысли приходят сами собой, ибо больше не подчиняют. — Сэм?       Конечно, брат его не слушал. Он был слишком далеко, чтобы слышать Дина.       Потом, когда жизнь, казалось бы, по-настоящему налаживалась, выяснилось — на Небесах идёт война, и посему Кастиэль отныне в союзе с Кроули. Причём, думал Дин, более тесном, чем с Винчестерами. Конечно, ангела и людей вряд ли могла сплотить победа над Дьяволом, ибо со всех стороны ангельскому народу это не выгодно. А вот поди ж ты — теперь Кас как собачонка исполняет указания Кроули, лишь получить свои пятьдесят процентов от сделки!       «И мы в том числе, — напоминал себе Дин. — Так что Кастиэля, нашего младенца в плаще, винить не за что!».       В конце-концов, он расплатился. Да так, что Дин вовек не забудет, как полюбившийся до глубины сердца ангел сошёл с ума от постоянного сожительства с левиафанами и тяжёлой поступью направился к пруду. Дин, Сэм и Бобби ведь пытались его остановить. Дин был готов даже плыть и встретиться лицом к лицу с мерзкими тварями, которые мучали его друга… но никто ничего не успел сделать. Кастиэль погрузился в воду, вмиг ставшей чёрной, и остался лишь потрёпанный плащ.       Наверное, в этот момент Дин перекрутил в голове все, что знал и помнил о Кастиэле, воине Божьем, ангеле четверга, и наконец принят ту злосчастную мысль. Он ведь не отпустил того сна о прекрасном ангельском лице, когда пришлось оставить всякую надежду на спасение. Он вспоминал, и потому та картина возвращалась в сновидениях. Дин просыпался, думая, почему сердце так колотится, и почему в животе так больно и одновременно хорошо.       «Как девочка-подросток, — бурчал на себя в зеркало Дин. — Но, видимо, я просто его люблю».

***

      Он потрогал глаза и резким движением стёр наступающие слёзы и румянец. Потом поднял голову, огляделся. Вот и все… вот и все. Ни Смерти. Ни Пустоты. Ни Тьмы. Ни Света. Ни Кастиэля. Мир рушился, и Дин не понимал, что же должен сделать во имя спасения. Принять, что столбы, на которых держится Земля, рушатся один за другим, принять, что теперь их с Сэмом покинули все друзья, все родные, любимые?       «Это называется одиночеством».       Дин встал и пошаркал прочь. Его спина согнута, руки висят, как бескостные куски плоти, а голова, низко опущенная, неестественно качается. Дин больше не пытался придать себе мужественного вида. Ради чего, если все, что они с друзьями делают, это спасают друг друга, а потом все равно умирают? Только когда Дин умрет, Кастиэля он не увидит. А может, вообще никого не увидит, потому что отныне Смерти нет, да и Богу надоело играть в старые игрушки по типу Винчестеров, Ада и Рая.       Он обмакнул лицо под холодной струёй воды, поднял голову, чтобы взглянуть в зеркало, и едва не подавился воздухом — в отражении стоял Кастиэль и смотрел на Дина. Но потом исчез — стоило моргнуть да прогнать навязчивый морок.       Что было — прошло. И нужно бороться… бороться ради чего? Кастиэля, который специально сделал это с собой, чтобы вытащить Дина из очередной заварушки, ради ещё одного самоубийства — сражения с Богом? Ради всех тех, кто положил жизни на предыдущие победы братьев, ведущих к этой — к финальной точке?       Он поел, переоделся, пошёл к Импале. Но его мысли и душа находились все ещё там, в чертовой многоугольной комнате в Бункере, где Кастиэль хватает Дина за плечо и откидывает от себя, от Смерти, от Пустоты. И единственная проносившая тогда мысль звучала, как крик о помощи: «Кто-нибудь, пожалуйста, кто-нибудь, не дайте ему это сделать, я не могу остаться здесь, один, ну кто-нибудь…».       А потом старенькая Шевроле Импала сдвинулась с места, медленно и натужно, будто ехала по дороге, выложенной из трупов мертвых ангелов. И все они смотрели на Дина и винили в том, что он не остановил Кастиэля и, что ещё не менее мерзко — позволил ему умереть без взаимной любви, такой, какой он хотел.       На самом деле Дин любил. Очень глубоко, чувственно и чудовищно сильно. Это была не обычная любовь — не желание плоти и не типичные бабочки в животе. Это было слишком… крепко. Дин мог бы и без Кастиэля обойтись, любя его все равно. Но пришествие Пустоты оборвало ту связь между ними, и ожог на плече перестал неустанно жечь при мысли о Кастиэле, а в ушах звучать те глупости, что наивный ангел нёс все эти годы. И как глупо обижался на «младенца в плаще», и как постоянно спасал Винчестеров от очередной беды, и как вспыхнул ярким огнём, пронзённый клинком Люцифера — в ту страшную ночь, когда Дин и Сэм потеряли всех самых дорогих им людей на тот момент.       Дин нажал на газ. Он уже понял, что случилось, но хотел бы услышать все из первых уст.       Вместе с Касом умер и весь мир.