Коридор Дэляви

Перед смертью не надышишься.

Маладис не согласна. Она кричит во всю глотку, срывая голос, кричит  — и никто её не слышит. Вокруг тишина. Безмолвная. Безлюдная. Тухлая. Разряженная. Тишина. Перед смертью нельзя надышаться, нет, абсолютно невозможно. Перед смертью не сможешь сделать ни одного вдоха.

Перед смертью не надышишься.

Маладис бежит — долго, бесконечно, бессмысленно. Маладис бежит на инстинкте, на базовом стремлении выжить, и ее накрывает паникой. У Маладис времени — минута, растянутая на неизвестность, она пытается выкарабкаться, но раз за разом обрывает пальцы в кровь, спотыкаясь и падая. И раз за разом поднимаясь. И раз за разом падая ещё раз. Маладис плачет — кричит, срывая голос, и продолжает пытаться добежать до конца, словно крыса в колесе. Каждый раз попадая в мышеловку, и устремляясь вдаль. По коридору. А коридор белый — мрамором облитый и дымом запечатанный — впереди свет, ласкающий глаза, приближающий, манящий. Такой правильный. В нем тишина убивает. А девушка продолжает кричать, кричать, словно умалишенная.

Перед смертью не надышишься.

Дыши, дыши, дыши — повторяет больная голова, как мантру, когда она разбивает ступню об предательский шип веревки от висельницы, и ее единственные мысли, целостно совмещающиеся в предложение, ускользают вдаль. Паника заползает под кожу, щеки бьёт острая слеза, раня, как заточенный нож, Маладис в агонии рыдает, уничтожая глотку, и продолжает двигаться. Она не может сделать ни вдоха, ни выдоха — лёгкие сдавило чем-то, сердце стучит аномально быстро, разбиваясь о трещащие ребра, а кислород — антидот от множества болезней. Но в воздухе его нет ни капли. Она Должна Продолжать Двигаться. Мозг, поражённый насмерть, барахлит и отказывается работать — Маладис теряет связь с реальностью, впадает в бред, а контроль над ней берет лишь инстинкт загнанной в тупик жертвы — беги, беги, беги, беги. Сердце в груди стучит сумасшедше, грозясь взорваться.

Перед смертью не надышишься.

Маладис удушена — она не может поймать ни капельки воздуха, задыхаясь углекислым газом, травясь, и медленно рассыпаясь по сегментах — кровь бешено стучит в висках, пытаясь поддержать организм. Крик срывает глотку к чертям, но Маладис продолжает рыдать. От нехватки воздуха ноги предательски слабеют и подкашиваются, в глазах картинка темнеет и расплывается. Дальнейший путь она ползёт на четвереньках.

Перед смертью не надышишься.

Ее оглушило. Полностью. Маладис познала ад. Мимо неё ураганом пролетают воспоминания — все, что она когда-либо знала — и нервы сдают к концам. Она видит перед собой каждую вещь, что отчаянно боялась потерять. Она видит перед собой каждую вещь, что потеряла прямо сейчас. У неё больше нет воли — ноги не слушаются, отказывается подниматься, бежать дальше, Маладис инстинктивно понимает, что вот он — конец. Тяжёлое тело камнем рухнуло вниз. До конца коридора ей не дойти.

Перед смертью не надышишься.

Она падает — медленно и тягуче, куда-то вниз проваливаясь, но не встречая пола, казалось, что она летит даже ниже самых нижних уровней. Сил больше нет. Лицо утыкается и зарывается в наперстянки — их тысячи, миллионы, они везде, полностью, они покрывают каждую частичку этого мира — и Маладис кажется, что она — тоже наперстянка. Лёгкая, свободная. Живая. Запах цветов заволакивает туманом, лишая последней возможности, и ей становиться хуже в разы — она это знает. Заводится бешеным танго сердце, и, кажется, ломается, небольшой хрип — отголосок прежнего крика, вырывается из уст и пропадает где-то в тишине. Нет сил. Нет жизни. Нет надежды. Из коридора Дэляви назад дороги тоже нет.

Перед смертью не надышишься.

Маладис не чувствует больше ничего. Маладис не слышит больше ничего. Маладис не видит больше ничего. Маладис не ищет больше ничего. Маладис не думает больше ни о чем. Маладис мертва, и из этой ямы она больше не выберется. Змей Уроборос снова вертится по кругу, гибко сгибается в бесконечную спираль, и на свет является новый, гордый Ломонос. И все сначала.