Обещаю

      Cherry blossom — один из самых популярных гонщиков Токио. Запах жжённой резины, адреналин в крови и ветер в лицо — малая часть того, что заставило Cherry обуздать железного «коня».       Ещё будучи учеником старшей школы в Окинаве парень начал интересоваться мотоциклами, подолгу рассматривая журналы со спортивными байками. Он прожужжал все уши Коджиро о том, как мечтает поскорее купить свой первый, хоть и дешёвый, мотоцикл. Зато свой, собственный. А Джо был и не против наблюдать за блеском в глазах приятеля, ведь в такие моменты он оживал.       Но Нанджо и не думал, что спустя пару лет будет жалеть о таком увлечении Каору…

***

      — Сколько раз я тебя просил прекратить это?! — подобная фраза стала уже родной в их квартире.       Причиной, по которой этот разговор вновь начался, была слегка поцарапанная Карла и пару синяков и ссадин на Cherry. И если на Карлу (мотоцикл марки Kawasaki) Нанджо было фиолетово, то вот на здоровье Сакураяшики далеко нет.       — Я уже миллион раз говорил, — Каору тяжело вздыхает, снимает очки и потирает переносицу большим и указательным пальцами, — это будто мой кислород, я просто не могу это оставить, понимаешь?       Сразу же после этой фразы Коджиро словно холодной водой окатывает и он мгновенно смягчается.       — Это то же самое, что для тебя готовка.       — Готовка не повредит моему здоровью и не принесёт мне проблем, — Сакураяшики прекрасно понимал, к чему ведёт Джо, — я переживаю за тебя.       Но Каору молча встаёт и подходит вплотную к своему, уже как лет пять, любовнику. Он нежно смотрит в глаза напротив и видит в них вселенскую грусть.       Не может. Пытался. Не может.       — Я не хочу, чтобы в следующий раз мне позвонили из больницы и сказали, что ты… — Cherry понимал, что Нанджо хочет сказать.       — Такого не произойдёт, — резко прервал его Сакураяшики, — никогда.       — Пообещай мне.       — Обещаю.       Он целует нежно, почти невесомо, как во времена учёбы в школе, словно это их первый поцелуй. Кладёт руки на широкие плечи и прикрывает глаза. Каору чувствует себя рядом с этим, уже состоявшимся мужчиной, беззащитным. Коджиро — каменная стена, настоящая опора. Сакураяшики может смело заявить, что Нанджо — это кусочек его собственно пазла; тот, без кого Cherry не представляет себя собой.       Большие и тёплые руки находят своё место на талии Каору. Ложатся туда, словно именно там им и место. Притягивают ближе, хотя ближе уже просто некуда. Поцелуй становится раскрепощённее, чужой язык уже проходится по кромке ровных белых зубов Сакураяшики, а руки тянут за собой на мягкую кровать, что стояла позади парней.       — Не тяжело? — удобно устроившись на теле любовника, лукаво интересует длинноволосый.       — Какой заботливый, — смешок, — в тебе кожа, да кости, — за этими словами последовал укус за нос со стороны Каору, — но задница — нечто!       Сакураяшики лишь блаженно покрывал щёки и шею Джо лёгкими поцелуями и параллельно с этим массирует руками его мощные плечи. В этот момент, не теряя времени, руки Коджиро стали плавно спускаться с талии любовника к упругим ягодицам.       Поднявшись, Каору удобнее устраивается на бёдрах Нанджо, располагая свои колени по бокам любовника, и тянет за пояс, который удерживал юкату на его теле. Раскрасневшийся, возбуждённый, безумно красивый и только для Джо. Только он может видеть своего избранника таким.       — Растянут? — не спеша стягивая юкату с любимого тела, спрашивает Коджиро, на что Cherry слегка мотает головой.       Обычно этим Сакураяшики занимается самостоятельно в душе, но непредвиденные ситуации, как эта, были ожидаемы.       Тёмно-синее одеяние окончательно оголяет бледно-молочное тело, на котором не было нижнего белья. Длинные бледные пальцы сразу же легли на уже эрегированный член и оттянули крайнюю плоть. Облизнув пересохшие губы, Каору тянется к прикроватной тумбе, чтобы достать тюбик со смазкой. Добравшись до смазки, он открывает баночку с клацающим звуком и берёт ладонь Коджиро в свою.       — Я одолжу, — а после выливает немного жидкости на чужую ладонь.       Немного размазав смазку по пальцам партнёра, чтобы согреть, Cherry тянет его ладонь себе за спину, а потом, словно кукловод, направляет его пальцы в ложбинку меж своих ягодиц.       — Видели бы сейчас вас ваши фанатки, лорд Cherry, — не упустил момент Джо, чтобы пошутить.       — Ещё одно слово и пойдёшь удовлетворять себя сам, — съехидничал Сакураяшики в ответ.       Самостоятельно Нанджо растягивал Каору довольно редко, но когда дело доходило до этого, то делал это с максимальной осторожностью и трепетом, словно от этого может зависеть будущее всего человечества. Вот и сейчас он аккуратно кончиками пальцев оглаживал сфинктер. Несмотря на наготу Каору, Джо был ещё одет, что возмущало первого. Поэтому, отвлекая Коджиро от важного процесса, решил стянуть с него хотя бы футболку, чтобы, наконец, дотронуться до горячо любимой накаченной груди. Она сводила Сакураяшики с ума, и Нанджо часто этим пользовался в своих корыстных целях. Пока Cherry был занят любованием загорелой груди, Джо ввёл первый палец на одну фалангу. Коджиро одной рукой растягивал парня, второй же он накрыл его член, а после провёл вверх и вниз несколько раз, чтобы Каору немного расслабился, а после осторожно ввёл второй палец. Послышалось негромкое мычание.       — Ещё смазки? — так и веяло волнением от этого вопроса.       — Да, пожалуй, — улыбнулся Сакураяшики, понимая, что не прогадал, когда начал встречаться с этим громилой.       Чтобы было удобнее Каору всем телом прильнул к телу возлюбленного и обмяк, будто тряпичная кукла, давая возможность Коджиро делать с ним всё, что душе угодно, тихо, словно кот, «урча». Но также Cherry не упускал возможности слепо тыкаться губами до куда достанет, конечно же, и оставлять влажные поцелуи. Нечасто Нанджо мог видеть своего парня таким нежным и податливым, поэтому, не мог точно сказать, от чего зависит такое поведение длинноволосого.       На растяжку ушло минут десять или пятнадцать, Каору точно не знает, но это его уже порядком достало, ведь он не сахарный. Поэтому, схватив Джо за руку, которой он, собственно, всё и делал, Сакураяшики остановил его. Нанджо больше ничего и не понадобилось, чтобы понять, что уже можно переходить к самому десерту. С пошлым хлюпаньем от смазки пальцы покинули растянутую дырку, а после распалённое тело Каору было подмято под огромного Коджиро, который, словно скала, теперь возвышался над ним, сидя между разведённых ног. Одному лишь Богу известно, в какой момент и как Джо снял штаны с нижнем бельём. Подушка, на которой пару секунд назад удобно располагался Нанджо, сейчас была осторожно подложена под поясницу Сакураяшики. Тот, немного поелозив на ней, чтобы комфортнее устроится, вызывающе закусил нижнюю губу и закинул одну ногу на плечо возлюбленного. Коджиро невесомо поцеловал щиколотку парня, а после начал медленно входить. Протяжное мычание, пропитанное удовольствием, сорвалось с припухших губ. Коджиро, перехватив ногу длинноволосого под коленом, переместил её себе на талию, а после оставил смазанный поцелуй на щеке парня под ним. Сделав несколько пробных движений, Джо, наконец, полностью смог войти.       Цепкие руки Сакураяшики хватались за Нанджо, словно за спасательный круг, а дыхание участилось. Каору двигает бёдрами назад, а потом резко вперёд, делая рукой рывки по своему вставшему члену, будто бы пытался быстрее дойти до конца, пока Джо хватает между пальцев горошинку его соска и слегка прокручивает.       — Вишенка, не спеши, — а после, сильнее сжимает бледно-розовые бёдра возлюбленного и касается губами розового соска.       Каору готов поклясться, что никогда в жизни, как во время секса с этим мужчиной, ему так хорошо не было. Он мычит, скулит, стонет. Извивается, подобно змее. А то, как смотрится его изящное тело цвета мрамора, которое так и хочется пометить, на бордовых простынях — это то, что Коджиро, будто бы художник маслом на холсте, хочет запечатлеть на «стенах» своей памяти до конца своих дней. И, не лишая себя возможности, Нанджо всё же оставляет яркий засос на изгибе тонкой шеи, а после слегка прикусывает.       Сакураяшики на каждый толчок парня подаётся ему навстречу, от чего комнату заполняют характерные шлепки влажной кожи о кожу. Тянет Джо за руку на себя, чтобы, наконец, поймать любимые и желанные губы своими. Жадно кусает их, а после переплетает свой язык с языком Нанджо. Коджиро ускоряется и уже сам надрачивает член Каору.       Сжимая простыню в кулак, длинноволосый кончает. Бьётся в конвульсиях, сжимается сильнее, закатывает глаза, короткими ноготками впивается в широкие плечи, оставляя следы-полумесяцы, и кусает губы. Целуя красное мокрое лицо, Нанджо делает ещё пару-тройку толчков, в после, не уходя далеко от возлюбленного, кончает внутрь.       — Второй раунд, а после в душ? — широко улыбаясь, довольно спрашивает Джо, после того, как отдышался.       И Каору понимает, что не сможет отказаться от предложения мужчины, лежащего рядом.

***

      Звонок в три часа ночи был словно гром среди ясного неба, а голос на том конце и отдалённо не напоминал голос человека, которому принадлежал номер. На то, чтобы одеться у Коджиро ушло меньше двух минут. Сердце стучало так, словно сейчас выпрыгнет из груди, а руки трясутся, что не получается вставить ключ в замочную скважину, чтобы закрыть дверь. В больнице он оказывается уже через десять минут. Выпытывать у медсестры долго ничего не приходится, ибо ей хватило просто увидеть состояние мужчины перед ней, чтобы ответить на его вопрос.       Он меряет шагами коридор от стены до стены, нервно грызя ногти, ждёт, когда, наконец, выйдет врач. И как назло только вчера произошёл их разговор об опасности, которой подвержен Каору. Джо готов самостоятельно разбить эту треклятую Карлу и больше не спать по ночам, чтобы Сакураяшики больше не сбегал втихую по ночам на свои «покатушки». Лишь бы с ним всё было хорошо…       — Если он останется жив, я убью его сам, — шепчет свои бредовые мысли в тишину Нанджо, понимая, что его никто не услышит.       Его руки всё ещё трясутся, он не может перебороть своё волнение и, наконец, сесть. От сонного Коджиро не осталось ничего. Ему самому кажется, что уснуть он не сможет несколько дней как минимум. И когда из операционной выходит врач, то всё его тело словно каменеет от ужаса предстоящих слов. Он уже настроен на худшее.       — Жив, — единственное, что произносит врач, а Джо, наконец-то, садится и шумно выдыхает, прикрывая глаза, к которым подступаю слёзы, руками.