Чёрная смерть

С четырех лет Хибари Кёя замечал нечто необычное: порой вспышкой в голове проскальзывали эмоции, которые брались из ниоткуда и также быстро исчезали. Вот только секунду назад было спокойно, безмятежно, и тут будто молния в него била ядовитым страхом и испугом, которые вмиг полностью заполняли и отравляли сознание. Это часто длилось лишь долю секунды, порой задерживаясь чуть дольше, но смятение не проходило ещё долго. Хибари был тихим и замкнутым ребёнком и не считал нужным с кем-то чем-то делиться. К тому же он уже начал понемногу привыкать к подобным всплескам чувств. Вот только вспышки учащались, также к ним прибавилась физическая боль: боль, что ощущалась на теле, в организме секунды и внезапно пропадала. Иногда Кёю парализовывало: он стоял не в силах пошевелиться и даже вздохнуть. Маленький мальчик не понимал, что происходит, но упорно старался со всем справиться сам. «Всего несколько секунд, и всё пройдет, — часто мысленно говорил Хибари, убеждая сам себя. — Мне не страшно». Но даже осознавая, что это совсем ненадолго, и немного привыкнув к внезапности вспышек, спокойно реагировать на это, казалось бы, уже обычное явление Кёя не мог. Приходилось успокаивать не только разум, но и вышедшее из-под контроля тело. Да и как можно к этому привыкнуть? Сердце то пропускало удар, то, наоборот, билось как сумасшедшее, и стук оглушительно отдавался в ушах. То ли моральная, то ли уже физическая боль в груди разрасталось с поразительной скоростью, своими щупальцами скользя всё дальше и дальше, заполняя всё. Дыхание перехватывало. Мир вокруг замирал, нет, он даже переставал существовать. Хибари в такие моменты старался как можно быстрее прийти в себя. Он не хотел, чтобы кто-то ещё заметил его состояние. Позже ситуация усугубилась ночными кошмарами. Кёя, мечась в постели, надрывно кричал и плакал во сне. Это было на него отнюдь не похоже, раньше он спокойно спал, правда, у него всегда был чуткий сон, прервать который могли запросто тихо скрипнувшая дверь или громкий голос с улицы. А тут он чуть ли не выл от страха и боли. На крик мальчика прибегала взволнованная мать, стараясь его разбудить и утешить. Хибари не помнил, что именно ему снилось, но ощущение беспомощности и ужаса долго не проходило даже в теплых объятьях матери. Кёя тут же пытался взять себя в руки, но сознание и тело, будто помня что-то, не сразу поддавались: сознание путалось, а тело трясло мелкой дрожью, как будто в ознобе. Это всего лишь какой-то сон. Кёя знал это, говорил себе, но убедить, как он думал, глупое тело было не так просто. Хибари никогда не хотел, чтобы кто-то за него волновался. Это было неловко, а оттого Кея корил себя и злился, что заставил волноваться маму. Он считал, что он мужчина, на его лице даже следов от слёз не должно быть, и уж тем более он не должен дрожать в чьих-то руках. Но скрыть всё своё состояние не получалось, нехотя пришлось рассказать. Он думал, что получит ответы хоть на какие-то свои вопросы: «Что происходит с ним?», «Почему?», «Как?». Но родители решили, что у многих детей часто меняется настроение без видимой на то причины, а кошмары не редкость, наверно, Кёя просто у них слишком впечатлительный. А о связи с соулмейтом у них не было и мысли, поскольку в таком раннем возрасте она не должна была проявляться. Родители говорили, что позже всё пройдёт. Они пытались давать успокоительное, а также сводить к психологу. Ну уж нет. Хибари наотрез отказывался. Позже действительно стало немного лучше. Во всяком случае, криков и слёз почти не было. Кёя не замечал подмешенного в еду успокоительного или снотворного… О соулмейтах Хибари узнал, когда пошёл в школу. Дети говорили, как бы им хотелось иметь соулмейта, насколько это здорово. Конечно среди них не было ни одного «меченного», откуда им знать, каково это? Они воспринимали информацию о соулмейтах как какую-то прекрасную сказку и видели только плюсы. Сказка, да? Кёя бы, наверно, с ними не согласился. Хотя… Что вообще стоит понимать под «сказками»? Если учитывать первоначальный вариант сказок Братьев Гримм, основанных на народных преданиях, порой весьма кровавых и жестоких, то и всю правду о соулмейтах можно отнести к сказкам, но только прекрасная ли она? Это уже зависит от извращенного мозга беспристрастного Автора. А может, всё-таки от самих героев истории… По крайней мере, поняв о существовании соулмейта, Хибари догадался, что все горькие чувства, что так внезапно вспыхивали и заставляли сердце судорожно сжиматься от боли и страха, принадлежали его истинной паре. Тогда Кёя впервые почувствовал уже чисто свою нестерпимую боль: боль, что зародилась в сердце и разнеслась по всему естеству; боль от того, что страдает его особенный человек; боль от своей беспомощности хоть как-то помочь Ему. Хибари не ладил с другими детьми. Он не умел с ними общаться и не хотел. К тому же некоторые шептались, что он какой-то странный. Кёя старался на это внимание не обращать, но иногда ему были настолько неприятны их слова или взгляды, что он не сдерживался и лез в драку, дабы преподать им урок. Затем становилось легче. Разумеется, мнение о нём не менялось в лучшую сторону, но Хибари было уже всё равно. Его противники замолкали, испугавшись, а это главное. После очередной драки, в которой Кёя разбил кому-то нос, а кого-то просто избил, ему предстоял неприятный разговор со взрослыми. Хибари не испытывал чувства вины, ни перед кем не извинялся. Это могло прибавить ему проблем, но его родители уладили это дело, и Кёя отделался лишь парочкой замечаний. Отец Хибари был влиятельным человеком, умел добиваться того, чего хотел, никогда не сдавался и не отступал перед трудностями. Кёя хотел быть похожим на него. Он никогда не забудет слов, что однажды сказал ему отец: — Мир делится на два типа людей: на тех, кто подчиняется, и тех, кому подчиняются. Первые — травоядные, которые подчиняются более сильным. Они слабы духом. Часто собираются в группы, чтобы выжить. Как правило, в них нет ничего особенного. Вряд ли они смогут добиться чего-то выдающегося в жизни. Вторые — хищники, что сами управляют своей жизнью. И те, и те нужны. Так устроен мир. Кё, если ты хочешь чего-то добиться в жизни, то ты должен ставить травоядных на место, показывая, кто здесь главный. Но надо знать меру и действовать не только грубой силой. Они не должны видеть твои слабости. Тогда ты далеко пойдешь. — А у тебя разве есть слабости? — У каждого они есть. — Даже у хищников? — Даже у них… Чуть позже Хибари начал слышать чей-то голос у себя в голове. Он будто звучал где-то далеко, а до Кёи доносились лишь невнятные обрывки. Он не мог разобрать слова, но чувствовал интонацию, чувствовал безысходность в голосе: придушенном, надтреснутом, осипшем. Хибари сразу понял, кому тот принадлежал. Как же ему хотелось обнять и утешать своего соулмейта! Как же хотелось забрать всю его боль себе. Как же хотелось хотя бы ответить ему. Как же ему хотелось сделать хоть что-то! Но ничего… Он ничего не мог. От собственной слабости и бесполезности хотелось рвать и метать. Хотелось уничтожить всех, кто посмел причинить боль его соулмейту. Навести порядок во всем мире, чтобы никто больше не смел хоть как-то навредить его родной душе. А что для этого нужно? Сила. Много силы. Кёя поклялся себе, что станет сильным, самым сильным и никому не позволит победить себя. Он стал одержим этой мыслью, постоянно тренируясь и закаляя тело. Хибари практически всегда был один, но не чувствовал себя одиноким. У него ведь был Он, особенный человек. Кёя часто видел, как его сверстники играют с мячом или просто носятся и смеются. Но его никогда не тянуло поиграть с ними. Возможно, Кёя им немного завидовал, что они так беззаботно играют и радуются жизни. Возможно, иногда Кёе тоже хотелось вот так поиграть с кем-то, но… Рядом не было того человека, с кем он хотел бы так же веселиться, забывшись в игре. А может, он просто не видел смысла проводить время за бесполезными играми со слабыми травоядными? В любом случае играть с ребятами он не собирался. Ему больше нравилось уделять побольше времени своему хобби. Помимо ежедневных физических тренировок, Хибари любил заниматься каллиграфией, с самого детства очарованный красотой иероглифа у себя на теле. Он читал литературу об этом искусстве, смотрел работы мастеров, сам часто практиковался в написании. Ему нравилось выводить различные пластичные линии: тонкие, часто переходившие в более толстые или наоборот; изогнутые или прямые; короткие или длинные. Хоть каллиграфия это целая наука, основанная на традициях и подчиняющаяся правилам написания иероглифов, в ней не было видно границ и рамок. Чувствовалась ни с чем не сравнимая свобода. Художник, ведомый своим внутренним состоянием, вкладывал самого себя в работу, отображал мысли и душу. Эти уникальные узоры могли многое сказать о их авторе, не умея врать и притворяться. Резкие и плавные движения кистью напоминали Кёе настоящее сражение, где одна ошибка стоит жизни. Одно неверное движение — и конец. Поправить ничего уже будет нельзя. Это будоражило и в то же время успокаивало, будто погружало в другой мир. У Кёи очень недурно получалось выводить иероглифы для его возраста, но он был совершенно не доволен результатом, при этом наслаждаясь самим процессом. Смотря на свои работы или даже на работы признанных мастеров каллиграфии, Кёя всё равно считал, что его иероглиф на теле куда красивее. Безупречен. Неповторим. Идеален. И Кёя никогда не даст знаку пропасть. Неважно, сколько ещё боли ему придется выдержать; неважно, что с ним самим будет; ничего неважно, если с соулмейтом всё будет в порядке. Хибари отлично знал, что слишком мал, чтобы отправиться на поиски своего соулмейта и защитить его ото всех. Понимал, что сейчас он ещё слишком слаб. Но как же хотелось поскорее вырасти и стать сильнее. Как же хотелось поскорее найти того самого и больше не отпускать, спрятать ото всего зла мира. В десять лет Кея в последний раз слышал в своей голове чужой голос, полностью отчаявшийся голос. Его соулмейт явно тонул в безысходности, уже не надеясь спастись. Хибари ощутил, насколько сильно его соулмейт ненавидит этот жестокий, беспощадный к нему мир и как ждёт смерти. Его соулмейт мечтал о смерти… О вечном покое. Хибари не хотел этого принимать. Просто не мог. Никак! Он изо всех сил старался передать свои чувства, успокоить, согреть. Но соулмейт никак на это не реагировал, продолжая безумно жаждать смерти, видя только в этом спасение. Смерть для него была словно оазис для несчастного путника в пустыне. «Прекратите!.. Убейте меня… Кто-нибудь… Пожалуйста!» — снова вопивший голос, заставляющий сердце Кеи в панике сжиматься. «Живи. Несмотря ни на что, живи. Ты нужен мне, — шептал Хибари, судорожно глотая воздух и прислонив руки к метке. — Не смей сдаваться. Все будет хорошо.» Но соулмейт, видимо, совсем не слышал его. А может, и слышал, но ему было всё равно. Кея и мысли не допускал, что, может, ему будет и лучше без соулмейта, который всегда причинял ему боль и доводил до безумия. Нет, несмотря на всё, он не хотел его отпускать и уже не представлял, как будет один. Кея уже давно воспринимал его как неотъемлемую часть себя. Позволить тому исчезнуть? Никогда! Кея обязательно его найдет, уничтожит всю его боль и заставит быть счастливым. Никак иначе. Пусть только кто-нибудь попробует ему помешать, он забьет их всех до смерти. Однако… Настоящее отчаяние. Оно, исходя от соулмейта, уже поглотило все сознание, и казалось, что даже воздух был полностью им пропитан. Это проклятое чувство давило, истезало и рвало душу на части. Их общую душу… Неожиданно голос соулмейта пропал. Кея ничего не слышал, продолжая сидеть с закрытыми глазами и шептать Ему, порой переходя на крик. Но в ответ лишь тишина, разрывающая нутро в клочья. Чужих эмоций, боли Кея тоже больше не ощущал. Тихо… Только шумное дыхание его самого… Никого… Жжёт глаза, саднит горло… Тело трясёт мелкой дрожью. Красная жидкость, вытекающая из прокусанной губы, имеет чуть солоноватый вкус. Секунда, две, а может, и минута или больше… Время будто замерло. И снова пошло вместе с прорезающимся наружу заострившемся и оголодавшем негодование. Безграничная ярость от бессилия, обжигающая всё сознание. Словно раскаленная магма, бурлила и заполняло всё, сжигая всё на своём пути и полностью заполняя безумеем. Душа кричала от боли, и разрушительное безумие охватили всего Хибари. Сердце колотилось так, будто сейчас сломает грудную клетку, а потом взорвется. Остался лишь пепел от зародившихся тёплых чувств. — Ты мой. Не смей умирать! — собственнический властный голос, а может это были мысли, на мгновенье поразил даже самого Кею. Соулмейт так ничего и не отвечал. Кея неимоверно злился. На себя, на своего соулмейта, на всех в этом мире. Он всё ещё старался связаться со своей так называемой родственной душой, но ничего… Больше ничего не было… Не ощущалась больше ничьего присутствия. Когда Кея отнял руки от метки, то с ужасом увидел, что та стала просто чёрной. Шокированно смотря на иероглиф, он вроде даже перестал дышать. Он не верил. Не хотел верить… Чёрная смерть… Давит, всё давит. Мир вокруг словно сжался, дышать было нечем. «Ты везунчик. Иметь соулмейта уже счастье. Радуйся жизни и не лезь в драки», — на секунду в голове всплыла фраза медсестры из школы. Лицо Хибари искривила безнадежная, беспросветная ухмылка. Перед глазами расплывались темные линии. Значение слова, записанного на теле, ещё никогда так не осознавалось и не пугало. Когда чернота расползалась и заполнила все, мальчик потерял сознание. 12 мая — день, когда метка Хибари Кеи окрасилась в чёрный. Самый чёрный день. Кея никогда не встречался со своим соулмейтом, понятия не имел, как тот выглядит, но это было совершенно не важно. Соулмейт занимал в его жизни особенное место. Хоть тот делился только отрицательными эмоциями, кошмарами, порой врывался к нему в голову с непонятными обрывками фраз, приносил только боль, но… Кея чувствовал в нём что-то особенное, к нему тянуло, хотелось чувствовать его еще больше, пусть даже это будет невыносимая боль, но хотелось полностью ощутить его, услышать каждое слово. Он был его. И никто другой Кеи был не нужен. Он был тем, кому Кея хотел отдать всего себя без остатка. От этой мысли зарождалось раздражение и обида, которое эволюционировало во злость, затуманивающую разум. Кея злился, чувствуя себя преданным. Преданным своими собственными чувствами, которые он не понимал и которые, как он стал думать, возникли не из-за его собственного желания, а из-за природы, непонятной связи. А также преданным своим соулмейтом. Как тот посмел умереть, бросив его? Как он мог жаждать смерти, когда Кея хотел его спасти больше своей собственной жизни? Когда Кея впервые так тянулся к кому-то и хотел быть всегда рядом, как это травоядное посмело умереть? Все свое раздражение и злость Кея выплескивал, полностью отдавшись тренировкам. Непередаваемое горе от утраты отравляло все. Кея бы сходил с ума. Он бы окончательно сломался, если бы это всепоглашающее чувство потери не эволюционировало превратилось деформировалось в жажду силы и независимости.