Своими силами

«Если умирать, то так же ярко, распускаясь миллионами разных цветов…» Слепящие огни скорой помощи разрезали тёмную и тоскливую осеннюю ночь сине-красными лучами. Свет, отражаясь в частых каплях дождя, коими была охвачена вся Йокогама, создавал странную атмосферу зазеркалья и тревоги. Будто бы ты попал в бесконечный дождливый лабиринт… Всё вокруг мерцало, в глазах рябило. Звук сирен оглушительно громко бил по ушам, раздражая и без того довольно шаткое положение души свидетелей происшествия. Всех до единого, но только не мою. Только что я сбежал к месту происшествия, преодолев, казалось, тысячу лестничных пролётов и, пару раз, чуть было, не покатившись кубарем от спешки. Сердце стучало как бешеное, не-то от бега, не-то от страшного предчувствия, что переполняло меня. — Пропустите! Отойдите! — я не узнавал собственного голоса. Хриплый, срывающийся и резкий, подобный раскату грома, что сопровождал сегодняшнюю ночь. Из-за кома, что сбился в горле, я вовсе не думал, что смогу говорить, поэтому сейчас было не до вежливости. Было тяжело пробиваться сквозь толпу зевак, обступивших виновника «торжества». Наверное, стоило найти другой путь, но мне было некогда продумывать, какие бы то ни было, планы. С каждым отталкиваемым мною человеком, внутри скапливалось колючее чувство гнева, пустившее корни в почву нараставшей во мне паники. Что эти люди вообще забыли здесь? Кем они приходятся пострадавшему? Никем! Тогда какого чёрта они здесь столпились?! Лишь передвижению мешают, не только моему, но и докторов. А толку от них нуль! — Ацуши, подожди…! — тихо попросила Кёка, бежавшая за мной, но вынужденная остановиться перед стеной совершенно лишних лиц. Конечно. Рискни она пробиваться сквозь толпу, как это делал я, вероятнее всего, её бы просто затоптали и даже не заметили бы. Я совершенно не понимал, откуда во мне вся эта злость и раздражение на, казалось бы, совсем не причастных к делу людей? Хотя, мне и не хотелось этого понимать… Тяжело дыша, мне всё же удалось проникнуть внутрь окружности, что образовали случайные прохожие. Пока доктора, тоже пробивающиеся к потерпевшему, пытались разогнать народ, я подбежал к телу. Оно было неестественно вывернуто. Вокруг успела натечь приличная лужа крови, размываемая частыми ударами крупных капель дождя. Песочное пальто окрасилось в алые узоры. Каштановые волосы, потемневшие до чёрных от воды, разметало по асфальту и бледному лицу потерпевшего. Взгляд пустых тёмных глаз, в которых тонул всякий отблеск, был направлен куда-то далеко и, вероятно, видел один из самых прекрасных снов… Ведь этого шатен желал всю свою жизнь, не так ли? — Дазай! — невольно выпалил я, в толпе кто-то ахнул, и люди встревоженно зашептались. «Бедный мальчик…», «Это был его родственник?», «Может быть друг?», «Бедный ребёнок, жаль парня.» Я стоял над телом и мелко подрагивал, широко распахнутыми глазами глядя на труп. Я хотел кричать, но не мог выдавить из себя и звука. Я хотел плакать, но слёзы будто забыли, о том, для чего они служат. Я даже не мог вздохнуть. Я думал, что когда увижу бездыханное тело наставника, эмоции разорвут меня в клочья… но сейчас не было ничего. Всё, всё, что когда-то во мне существовало, собралось в один большой ком и оборвалось, канув далеко в бездну. Я молча смотрел на растекающуюся лужу крови, что становилась всё более блеклой, смешиваясь с дождём. Смотрел на людей в белых халатах, что суетились вокруг тела, быстро, но твёрдо переговариваясь. Один из них подошёл ко мне и начал о чём-то расспрашивать, немного подвинув меня ближе к уже поредевшей толпе. Но я не слышал и слова из того, что говорил мне этот человек. Такие спокойные… такие беспристрастные и уставшие лица… Он всё-таки сделал это… он покончил с собой. Сколько раз Дазай жаловался на жизнь и заявлял о том, что хочет умереть?.. Сколько попыток к суициду он успел совершить за, сравнительно, недолгий период нашего знакомства? Его жажду смерти все давно уже перестали воспринимать всерьёз, скорее, считая неудачной шуткой или крайне странным хобби. Мы привыкли верить, что если кто-то говорит о том, что хочет умереть — он никогда не наложит на себя руки. Но что же сейчас? Осаму, тысячу раз предупреждавший всё агентство о том, что закончит самоубийством, лежит прямо передо мной, бледный как полотно. Как же стыдно за то, что даже сейчас, я всё ещё хочу верить в то, что это очередной его глупый розыгрыш… он ведь умел это делать, да? Заставлять сердце биться так, как ему заблагорассудится. Краснеть и бледнеть, как только ему это будет нужно. Я всё ещё помню, как попытался его напугать, но только испугался сам, решив, что довёл его до инфаркта. А ведь тогда это была его шутка… Я сжал кулаки. Шутка. Как же. Что за глупости, Накаджима? Он мёртв… Мёртв! Дазай, вечно твердящий о смерти, но всегда, чудесным образом выживавший, мёртв! Он ведь говорил об этом… всем и каждому уши прожужжал… рассказывал, как писал смс коллегам о том, что вот-вот умрёт, но все его лишь поздравляли, принимая жалобы за шутку. Хотя, тогда это и правда были лишь розыгрыши, я должен был думать о том, что когда-то, это всё может стать чем-то действительно серьёзным. Дазай был один, всё это время. Один на один со своим единственным желанием — поскорее попрощаться с этим миром и жизнью. Даже сейчас… Осаму, ты ведь хотел совершить двойной суицид с прекрасной дамой. Ну, так, где же она? Здесь никого нет. Даже уходя в другой мир, ты один. Один. Один. Один.! Я крепко стиснул зубы, уже ничего не видя перед собой. Я не видел, как доктора забрали труп. Как уехала скорая помощь. Как стих звук сирен. Как разошлись люди. Я даже не чувствовал, как ко мне подошла Кёка и, взяв за руку, пыталась достучаться до меня, но тщетно. В голове возник один единственный вопрос… Почему? Почему я ничего не сделал? Я мог хотя бы попытаться поговорить с Дазаем на эту тему. Конечно, он никогда бы мне не открылся. Ни за что. Слишком крепка та стена, что он сам построил между собой и людьми. Я никогда не знал его настоящего. Никогда. Я думал, что лезть в чужие дела не вежливо и, что придёт время, когда он само посчитает нужным поговорить. Эта моя неуверенность и слабость… Как же раздражает! — Что бы я ни сделал, это ничего не изменило бы, — пробормотал я, едва шевеля губами. — Да.? Какой же бред… откуда я могу об этом знать, если даже ни разу не пробовал, а?! — я сжал кулаки так, что ногти вонзились в кожу. Кёка, чья ладонь лежала в моей, немного поморщилась, но не издала ни звука, решив выслушать. — Может быть, ничего не изменилось бы, а если нет? Если бы удалось до него как-нибудь достучаться? Если я правда мог помочь?! Почему я молчал? — голос дрогнул, кажется, на меня накатывала истерика, но я уже ничего не мог с этим поделать. Слова сами собой лились наружу. — Я должен был что-то предпринять! Я должен был с ним поговорить. Попытаться отговорить. Привести аргументы, да хотя бы что-нибудь. Вероятнее всего, это не помогло бы… но что, если нет?! Если бы это могло как-то повлиять на Дазая, он бы был жив! — … — Кёка, молчавшая до этого времени, тихо и горько вздохнув, подала голос. — Я никогда не сожалел о том, что сделал… Я лишь сожалею о том, чего не сделал, — почти шёпотом процитировала она то, что когда-то давно цитировал я сам. Я прерывисто вздохнул, наконец, услышав её. Руки сами собой разжались. Пустоту внутри ничего не заполнило. Из глаз тихо, смешиваясь с дождём, потекли слёзы. Всё кончено… Сожалеть… это всё, что… «Не жалей себя.» — Прогремел в голове голос, разорвав цепочку моих мыслей и заставивший содрогнуться, а ком в горле лопнуть, выливаясь в крик. — «Если начнёшь барахтаться в жалости к самому себе, жизнь станет бесконечным кошмаром.» Сердце пропустило удар. Этот голос… голос, который всегда говорил то, что нужно было услышать, не важно, насколько больно это звучало. Голос, который умел поставить на ноги, когда казалось, что всё потеряно. Голос, звучавший так легко, но пробиравший до самого сердца, когда того требовал случай. Голос, за которым я хотел идти до конца, но теперь… он больше никогда не зазвучит… Я не буду жалеть. Теперь жалеть просто бессмысленно, ведь одной только жалостью, никому и ничему уже не поможешь, как и слезами. Мне остаётся только… двигаться вперёд… Своими силами. Без Вас, Дазай.