Его очередь

Тело было невероятно лёгким, почти невесомым, абсолютно пустым. Пустота в теле, пустота в мыслях — ровным счётом ничего. На какие-то пару мгновений лёгкость застывала, обволакивала, захватывала в себя всё его существо, становилась единственно значимым чувством. На пару мгновений — не дольше. Иллюзия пустоты была привлекательной. Она спасала, и пусть это спасение было слишком коротким, иллюзии — с ними всегда так. Исчезают быстрее, чем успеешь поверить в них. Дни казались мучительно долгими, но ночи — ещё дольше. Ночью уходила лёгкость. Ночью появлялся страх, постоянный страх заснуть. Нужно было продержаться как можно дольше, чтобы сон стал вымученным, вынужденным, глухим и глубоким. Сон без сновидений. Вокруг палатки не было деревьев. Лес начинался чуть в стороне, чернел ветвями деревьев и шуршал на холодном ветру. Остывающий воздух становился всё холоднее с приближением утренних часов, но Гарри редко досиживал у палатки до утра. Не стоило настолько искушать судьбу. От леса тянуло гнилью. Тяжёлый плотный запах заполнял лёгкое пустое тело, впитывался в одежду, втирался в кожу. Чёрное молчаливое небо было затянуто тучами, ветер гнал их куда-то за лес вот уже три дня подряд, отчего дни сделались темнее. Ветер гнал прочь запах. Нужно было преодолеть слабость и выпить воды. Гарри сделал пару глотков и сжал зубы, силясь подавить тошноту. Пустота была иллюзией — как и попытка убедить себя, что вода поможет. Гарри прижал ладони ко рту, но кислота забилась в нос, щипала горло — желчное содержимое рвалось наружу. Ещё воды. И ещё. Уткнувшись лицом в колени, Гарри медленно и ровно дышал — всего лишь вдох и выдох, и ничего кроме. Нужно было думать о том, как воздух проникает в грудь и как выходит обратно, нужно было чувствовать, что всё позади. До утра ещё есть время, и он может позволить себе дышать гнилостным воздухом и пить воду — глоток за глотком, пока тошнота не превратится в навязчивое, тяжёлое и болезненное состояние. Когда не останется сил терпеть — тогда можно возвращаться. В палатку. К ней. И заснуть — на короткие несколько часов. Это быстро, это скоротечно, ничего не стоит ещё раз попытаться. Гарри встряхнул головой, отгоняя сон. Рано, не время, не сейчас. Ещё воды, и кислота жжёт нос, глотку. Ничего не стоит продержаться ещё час. Всего час. Медленно тянутся минуты, тянут за собой ветер и чёрные тучи на чёрном небе. Здесь, недалеко от берега, они выкопали яму и плотно утрамбовали землю. В яме были птицы и мелкая живность, собранная с округи. Чтобы запах не чувствовался так резко. Не помогало. Если бы ветер был хоть чуть холоднее, то река замёрзла бы. Но она не замерзала. Запах чувствовался так остро, что Гарри казалось, будто он сам лежит в этой яме, не чувствуя ни рук, ни ног, не в силах повернуть шею. Ему никогда не снились подобные сны — но он ярко представлял всё это наяву. Ни одна зарытая яма с падалью не могла избавить от запаха из леса. Через неделю — может, меньше, может, больше — терпеть его станет легче. Гарри медленно повернул голову и вдохнул глубже резкий холодный воздух. Реальность постепенно сползала с кожи, тонкими струйками воздуха покидала лёгкие, отпускала сознание. Тошнота подкатывала к горлу — несмело, сонно, будто выжидая, давая ему время принять решение. Ветер ослаб, возвращая абсолютную тишину. Гарри пугался собственного шумного дыхания, но вдох и выдох были единственным, что он мог контролировать. Со стороны леса не доносилось ни звука, ни звука не доносилась с берега, ни звука не доносилось из палатки. Запах тяжелел, наливался сочным плодом, чтобы упасть прямо в сонное сознание Гарри, чтобы заставить пить воду — ещё пару глотков, чтобы вынуждать к терпению перед кислым привкусом, перед необходимостью контролировать вдох и выдох. Руки дрожали мелкой дрожью, Гарри трясло, но он продолжал молча следить за тёмной стеной леса и тёмной гладью неба. Когда время тянется, мнётся подобно мягкой глине на берегу, невозможно сказать, прошёл ли час. Возможно, прошёл. Гарри надеялся, что прошёл, ведь вокруг была глухая ночь. Должен был пройти. Час должен был закончиться, и пришло время покидать свой пост. Зайти в палатку. Там, у стены — его постель. Постель пахнет так же, как всё вокруг, как лес, как воздух, как он сам, как она. Держась за землю, за край палатки, за ветки кустов, за воткнутую в глину палку, Гарри поднялся. Вдох и выдох, повторить. Перед глазами всё ещё плясали тёмные пятна, но ждать было нельзя, если тряска усилится, если дрожь перейдёт с рук на тело, вернуться обратно к относительно спокойному состоянию будет трудно. Чувство меры, чувство границы, чувство достаточности — выбора не предусмотрено. * * * Гермиона лежала на спине. Одеяло накрывало её с головой — они всегда спали так, чтобы ослабить запах. Гарри зашёл в палатку, резко вскинув голову вверх, но кислота, извергнутая из истерзанного голодом желудка, успела ожечь нос. Сейчас была очередь Гермионы. Они уже две недели сменяли друг друга в этот час — легче вынести полночи, чем ночь. Чары невидимости ещё держались и чары, убивающие всё живое на пять миль вокруг, держались тоже, да и патрули до сих пор ходили по мёртвому лесу и окрестностям. Сейчас была очередь Гермионы, они всегда сменяли друг друга в этот час. Сейчас была очередь Гермионы, и Гарри, держа стакан дрожащей ладонью, отпил воды. Глоток — и желудок свело болезненными спазмами. Резкий запах гниющей плоти больше не перебивал чувство голода. Если бы они вышли за пределы круга радиусом пять миль — сработала бы система оповещения. Так говорила Гермиона. Если бы они попытались аппарировать, их расщепило бы. Так она говорила. Она говорила — остаётся только ждать. Ждать чего? Ждать, пока патруль найдёт их — прочёсывая лес и окрестности дюйм за дюймом? Гарри подошёл ближе, осторожно присел на постель, чуть стянул одеяло. Бледное лицо Гермионы с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами выглядело печальным. Нагнувшись, Гарри легко коснулся губами её губ и медленно выпрямился. Даже от этого небольшого движения в голове зашумело, и пришлось выждать пару минут, прежде чем продолжить. Вдох, выдох, повторить. Разводить костёр было нельзя, но оставались чары тепла. Если сконцентрировать их на небольшом участке, усилить до максимума... Гарри больно закусил губу и отвернуться. Так нельзя. Нельзя! До границы радиуса контроля всего дюжина шагов — лучше было сдаться, дойти до края и отправиться прямиком в темницы Волдеморта. Там его ждёт смерть. Скорее всего, быстрая. Лёгкая смерть. Там. Гарри снова повернулся к Гермионе и нежно погладил её щёку, убрал прядь волос со лба. Сейчас была её очередь. Её очередь. А он должен был немного поспать — всего полночи, но этого хватило бы. Две недели только вода. И не сказать, чтобы до этого они пировали. Вчера Гермиона была совсем слаба и пропустила свою очередь. Гарри сидел у палатки всю ночь, прислушиваясь к малейшему шороху. Он был у палатки, снаружи, а не с ней. Если Гермиона и хотела что-то сказать, дать какой-то совет... Его не было рядом. Быть может, она сказала бы тихо-тихо, так, что он догадался бы только по движениям губ: “Только не сдавайся, Гарри. Жди”. Но его не было рядом. Гарри медленно поднялся и сдёрнул покрывало с Гермионы. Прошлой ночью она должна была дождаться его, должна была сказать ему это “Только не сдавайся, Гарри”, но она не дождалась, она бросила его здесь одного. Она не смогла. Глаза щипало, но слёз не было — оставался только сводящий с ума запах — из леса, из той ямы, с берега. Запах гниения. Ещё день — и этот запах будет здесь, в палатке. У Гарри нет сил копать новую яму. Нет сил на сложную трансфигурацию. — Прости. Гарри свернул покрывало и положил на лицо Гермионы. Бытовые чары не требовали больших усилий. Не требовали усердной концентрации. Гарри достал волшебную палочку и направил на холодную мёртвую Гермиону. Её нужно согреть. Немного тепла — чуть больше, ещё больше, ещё и ещё. Гарри останавливался, чтобы отпить из стакана — запах варёного мяса вызывал новые приступы тошноты, но нельзя допустить, чтобы спазмы желудка усилились. Он будет осторожен. Он не станет сдаваться. Гарри, не торопясь, применял тепловые чары снова и снова, подавляя отвращение, гнев, боль и горечь. Ещё немного тепла для Гермионы. И для него. Теперь — только для него. Он не хотел, но выбора не было. Выбора у него не было. Запахло палёным, и Гарри остановился. Он плотно закрыл вход в палатку, чтобы запах не проникал наружу. — Диффиндо. Заклинание разрезало плотную ткань и вспороло бедро. Чувствовать вину было поздно, и Гарри отбросил очередную мысль о двенадцати шагах к югу — границе охраняемой зоны. Он продержится. От пореза струился лёгкий пар. Тёмно-серое мясо источало терпкий пресный аромат. Гарри направил палочку на порез и повторил заклинание. Кусок бедра отсоединился и повалился на бок. Кожа на бедре сморщилась и размякла. В глазах снова предательски щипало, но на сантименты не было ни сил, ни времени. Единственный выход. Единственный шанс на спасение. Сейчас была очередь Гермионы. * * * Тело снова казалось невероятно лёгким, почти невесомым, абсолютно пустым. Пустота в теле, пустота в мыслях — ровным счётом ничего. Чувство голода ушло, резь в желудке постепенно переставала быть единственным средоточием всех мыслей. Осталась только слабая тошнота, но Гарри предпочитал не задумываться о её причинах. Лес, начинавшийся чуть в стороне, чернел ветвями деревьев и шуршал на холодном ветру. Остывающий воздух становился всё холоднее с приближением утренних часов, но теперь у Гарри были силы выдержать холод. Теперь он мог ждать. Пока теплело под чарами жёсткое и пресное мясо Гермионы, была его очередь.