Охотник

Редкие снежинки ложились на воротник. На волосы, наверно, ложились тоже, но он не мог видеть свои волосы. Он и на воротник бы не посмотрел, если бы не запах — свежий запах снега. Неудачная в этом году весна — вместо запаха мокрой земли и готовых раскрыться почек опять пахло снегом. Вместо пробуждения пахло сном, если не сказать больше. Но об этом не стоит думать, когда выходишь на охоту — да и вообще лучше не думать. Надо нюхать и смотреть. Носом нюхать, глазами смотреть, всей кожей чуять, всеми ушами слышать, кончиками пальцев ловить искаженное, неправильное, чуждое. То, чего не должно здесь быть. А оно в этом городе было. Было — ходило здесь несколько дней назад, шло, ломало рутинный уклад, от него шарахались кошки, и бездомные собаки разбегались, воя от ужаса. Стонали старые кирпичи в стенах домов, трещал асфальт, фонарь согнулся в сторону, словно пытаясь спрятать лицо, отвернуться, и двое рабочих, всуе поминая местных хулиганов, безрезультатно пытались его выпрямить. Рядом на лавочке треснули две доски, и тихонько поскрипывала на ветру наполовину оторванная урна. Таких знаков было много, Охотник видел их наметанным глазом — царапины на краске, погнутые ограждения, лопнувшие стекла. Город был не готов к встрече с тем, кто здесь ходил, и защищался, как мог. Привычно ломался, трескался, взрывался по мелочам, являл своим обитателям язвы, признаки беды, предупреждал, почти кричал — здесь чужой! И те, кому надо, услышали его. Они заплатили Охотнику золотом, потому что охотникам надо платить только золотом, на худой конец серебром, а не бумажками. Только металл. Если совсем все плохо, охотник возьмет и еду, и оружие, только не то, что стреляет, а то, что честно забирает жизнь — вонзается внутрь, как зуб или коготь зверя. Охотник не проверял, что в кожаном мешке, который ему отдали. Обмануть охотника — себе дороже, он берет плату вперед, и если она недостойна добычи, охота не будет удачной. А неудачная охота означает только одно — непойманная тварь начнет охотиться сама. Снег валил все гуще, и становилось темно. Под ногами чавкало, попавшие за ворот хлопья стекали теплыми каплями под тонкую кольчужную рубашку. Подарок предыдущего Охотника, кольчуга была старше этого города. Старше всех городов, в которых он охотился последние десять лет. Разве только Рим мог посоперничать с нею, но в Риме он не был уже очень давно. А сейчас он шел по заснеженной улице, обычный работяга в теплой куртке и потертых штанах, вроде как возвращался домой после тяжелого рабочего дня, только вот рабочий день его и не думал кончаться. След становился все четче, присутствие все ощутимее, и вот уже появился запах — немного тухлый, совсем немного затхлый, немного болотистый дух, пока что еще едва уловимый, но ясный. Уже скоро он выйдет к добыче, а какой она будет — ни один Охотник от сотворения мира никогда не знал заранее. Пахло уже совсем скверно, тянуло сыростью, грязью, беспросветной тоской и угрюмой, ненасытной жаждой, и, заглянув за поворот, он увидел заброшенный дом. Старый и обветшалый, окна заколочены досками, широкая дверь ощерилась обломками досок, как зубастая пасть. Смрад шел оттуда, и Охотник вдруг пожалел, что у него до сих пор нет ученика. Сейчас можно было бы преподать хороший урок, наглядный, нагляднее не бывает. Он снял куртку, свернул ее в комок, подбежал к двери и швырнул куртку внутрь. Тварь была хитра и умна, но не хитрее его. Клацнули доски-зубья, и пасть захлопнулась, дом зарычал, сжимаясь и обращаясь в черный лохматый шар. Мгновение — и на шар наброшен мешок, зачарованный, крепкий, и всегда ровно такого размера, как надо. Еще торчала из мешка когтистая черная лапа, и когти, разорвав тонкий свитер, царапнули по кольчуге с противным скрипом, но Охотник знал свое дело. Он завязал мешок, запихнул в бездонный карман таких обычных с виду штанов и вздохнул с облегчением. На разгоряченный лоб падал снег, а он стоял и думал, как объяснил бы ученику: все ведь видно, и дверь-пасть, и зловеще прищуренные окна, и антенну на крыше, изогнутую, как когтистая лапа. В такое нельзя входить, такое надо чуять сразу, пока не стало поздно. Куртку, конечно, жаль, но он и без нее не замерзнет. Его ждала долгая дорога до конюшни за городом, потому что не пристало Охотнику ездить ни на чем, кроме лошади. Теплой, живой и верной. Такой, что не побоится скакать по лесу ночью, не оступится в болоте, в самом глухом его углу, где он развяжет мешок и вытряхнет из него тварь, поддав ей напоследок сапогом. Тварь умчится в топь, потому что там ей самое место, там, а не в холодном каменном городе, где от тоски по живому они и становятся тварями, если не подоспеет вовремя он, Охотник. А потом они будут неспешно ехать по дороге, почти шагом, и тонкого слуха обоих внезапно достигнет далекий болотный вой. И в нем будет чудиться благодарность. …Город зализывал раны, стряхивал снег с карнизов и ветвей, светил фонарями и окнами. Снег все еще падал, но сразу таял, потому что время его кончилось и земля была теплой. Наступала весна.