Инстинкт

- Что ты тут делаешь, Жень? Звонили. Питер. Вторая жертва, у обоих вскрыта грудная клетка, сердце выдрано, а потом аккуратно уложено на место. Не придется брать машину - да и не вышло бы, оказалось, что у нее отгнила масса, и, когда вырубились поворотники, Есеня все-таки сдалась и загнала машину в сервис. Там тут же начали флиртовать, но у девушки было ощущение, что скорее не с ней, а с машиной. Впору ревновать. Накануне ночью она лежала на крыше машины, ждала поездов. Когда те проезжали мимо, орала в небо. Пьяная была, пьянющая. Рыдала, всю кофту залила. А он не приходил, даже как призрак, как видение. Он приходит, только когда она идет по следу, и опаньки - на следующий день машину в сервис, а еще через день утром звонок. Плечи будто обняли невидимые руки и она вприпрыжку сбежала со ступенек. А тут он. - Что ты тут делаешь, Жень? - Да вот, тебя приехал проведать. Может, компания нужна. Ну там, развеяться. Бухнуть не в одиночестве. Она молча проходит мимо. - Может хоть подбросить? Что-то драндулета я тут твоего не вижу. - Пройдусь. Мне на вокзал. - И что, ты пешком потащишься? Давай, садись, не ломайся. - Сказала, пройдусь! - рыкнула она ему в лицо, обернувшись. Что-то, видимо, было в ее глазах, что-то было в ее голосе. Надо отдать Жене должное, он не отшатнулся, только немного присел. Есения развернулась и спокойным шагом двинула к воротам. Питер, Питер, ты столько знаешь, ты много видел. Питер ждет. *** - Вот, пятьдесят семь лет. Учительница. На хорошем счету, в завучи думали назначить, - тараторил крупный мужчина, прерываясь на то, чтобы шумно вздохнуть, - и чего ее сюда повело... - Да уж, не слишком подходящее место для учительницы. Они стояли на крыше десятиэтажки. Следователю Михалчуку Сергею Ивановичу непросто дался такой подъем. "Что видишь?" "Следы борьбы есть, но не такие, чтобы сказать, что ее тащили сюда по лестнице. Скорее, начала отбиваться уже здесь, когда поняла, что ей грозит. Мел на пиджаке. Жила на работе. Кольца нет, а маникюр есть. Прическа. Держала марку. Складки на лице жесткие. Строгая". "С учениками бы поговорить". Она кивает и повторяет (его?) мысль вслух: - С учениками бы поговорить. - Организуем. Утром. - Связи между жертвами нет? - Ни малейшей. Он - запойный алкаш, буянил, сидел. Она - образцовый член общества. Возраст разве что, ему почти пятьдесят... - Далеко. Общие знакомые? - На первый взгляд нет, но мы покопаем. - Ну, копайте. Она возвращается на такси в гостиницу - простую, дешевую. Она могла бы снять нормальный номер, но так она ощущает себя ближе к земле. Растягивается на одеяле, крутит в руках фляжку. Ей кажется, что он подходит, что садится рядом, хлопает ее по руке. За окном лает собака и она рывком просыпается. Меглина нет рядом, да, впрочем, его и не было. Он есть только в ее голове. Зато он всегда есть с ней в ее голове. *** - Вот, проходите, чайку? - Конечно, - кивает она, улыбается дежурно. Директор, Григорьева Наталья Вениаминовна, позвала ее сразу в свой кабинет, не дав ни с кем поговорить, как будто невзначай. "Отвлекает", - протягивает голос в голове. "Знаю". - Анна Николаевна у нас больше тридцати лет работает. Кружок ведет по русской литературе. Стенгазету помогает детям выпускать! - А что, еще есть стенгазеты? - говорит Меглин через Есеню, - думал...а, они все остались в нашем доблестном советском прошлом. Директор поджимает губы. - С учениками ее можно поговорить? - Незачем травмировать детей, у них и так шок, - отбривает директор, краснея. - Ну тогда не будем травмировать. Я пойду, пожалуй. Служба. Спасибо за чай. Она выходит из кабинета и под бдительным взглядом выруливает на лестницу, делает несколько громких шагов, а потом тихонько проскальзывает на третий этаж. Ходит между кабинетами, долго ходит, пока не слышит плач. - Обидел кто? - она присаживается рядом с девчонкой-подростком. Лет пятнадцать, выпускница почти. Мотает головой, разговаривать не хочет. - А ты, случаем, не из тридцать пятого кабинета? - наугад Есеня закидывает удочку. - А как вы узнали? - от удивления у девчонки даже слезы пересыхают. "На ловца и зверь бежит", - усмехается Родион в ее голове. - Да наудачу спросила. Я вообще хотела с Анной Николаевной поговорить, она в школе сейчас? Хочу ее репетитором, сестре. Говорят, она лучше всех литературе учит. А сестра у меня - ну как ты примерно возрастом, думает на филологический поступать, так литературу любит. Я понять не могу, как она всех этих Толстых и Достоевских переваривает, я вот в школе еле осилила "Войну и мир". А она обожает, третий раз перечитывает... - Не поможет вам Анна Николаевна. Умерла она. Да и если бы не умерла... - девочка замолкает, неуверено. Есеня почти видит, как внутри нее все кипит и подзуживает: - То что? - Не надо вам таких репетиторов! Никого она ничему научить не могла. Алька тоже вон литературу любила, так любила, что потом с асфальта соскребали... Девочка зарыдала уже в голос, Есеня обняла ее за плечи, надеясь, что на всхлипы не выбегут другие учителя. - Алька - это подруга твоя? - Была. Она правда всю эту ерунду любила, тоже на филфак хотела. И вздумала с Николаевной спорить - мы "Мастера и Маргариту" читали, и она говорит. мол, Маргарита не смелая, просто любила сильно. Она ее уже по рукам пару раз линейкой била на русском - да кого не била! А тут поставила к доске, говорит, если Маргарита не смелая и любой так может, давай тоже так. И начала с нее одежду сдирать... - Что, прямо в классе? И вы никому не рассказали? - Мы рассказали. А парни у нас в классе сказали, что мол ничего не было. И отличница наша, зубрила, Сонька, тоже сказала, что не было - Николаевна ей за это пятерку за год сразу пообещала. А Алька... - Что случилось с Алей? - Она два дня в школу не ходила, а потом... у нее отец строгий. Сказал, не пойдешь и сегодня - ремня всыплю. Он ей тоже не верил... И она... с крыши... - Ужас какой! "Сплошные крыши, какое совпадение". - Прямо тут, в школе? - Да нет, рядом с домом. Тут десятиэтажки неподалеку, там всегда крыша открыта. Мы там сидели с ребятами... И вот она - оттуда. Умерла в машине скорой. Говорят, она чувствовала все еще почти десять минут после того, как упала. - И Анна Николаевна с крыши спрыгнула? - От этой не дождешься, - с неожиданной злостью выплюнула девочка, даже всхлипывать перестала, - ходила как ни в чем не бывало. Говорила, мол, наверное Аля была психически больна. Но она не была больна. Просто у этой гадины нет сердца. Щелкает что-то, будто свет зажигают. "Ну наконец-то", - ворчит голос в голове, - "все приходится клещами". *** - А вам не приходило в голову упомянуть, что у первой жертвы сын два года назад повесился, нет? И что на теле следы побоев нашли, и что учился он в той же школе, где работала вторая жертва? - Да мы и не знали, где он учился-то, - растерянно оправдывается полицейский, протирая испарину. - Ну вот теперь знаете. Статистику самоубийств учеников этой и окресных школ. За десять лет. Быстро! *** - Господи, что за школа такая проклятая, - шепчет Есеня, и машинально передает папку вбок. Медлит, папка в воздухе колышется, как лист на ветру, забирает обратно. "Такими темпами ты сама скоро к Бергичу загремишь". "Спасибо, была недавно. Когда тебя убивала. Не понравилось". "А школа и правда занимательная. Посмотри, постарался твой участковый, не поленился. Аж с самых семидесятых раскопал. Напугала ты его". "Лучше работать будет". Есеня отвечает машинально, ее тонизирует эта мысленная перепалка. А глаза шарят, шарят по страницам. Вот, 1979 год, первый случай. Девочка. Предположительно, затравили одноклассники. Светлана Абрамцова. И сразу почти за ней - Дмитрий Кочетов. "Потом затишье - смотри-ка, аж на целых семь лет". "То есть он попробовал, а потом перестал?" "Смотри! Что видишь?" Что видишь? Это было как водоворот. Есеня выронила папку, оперлась на стол, тот отдался скрипом. Но она не слышит скрипов, и ничего больше вокруг не слышит. Она только смотрит на фотографию - целый класс, юные лица, и почти в самом центре - Григорьева Наташа. Уже тогда видна будущая ее полнота, но взгляд чистый, открытый. Рядом - Светлана, первая жертва. Плывет перед глазами снимок, плывет комната, совсем другие стены перед глазами. Наташа Григорьева, не отличница, но душа компании, рыдая, черкает ручкой по фотографии. Как в той квартире, тысячу лет назад, когда ее послали за чашками... глаза зачерканы, шеи, рты. И еще глубже - как парни вылили Свете суп за шиворот, как Димка, гад, стоял на следующий день и звал на танцы, и Света слушала с горящими глазами, а его дружки подкрались сзади и облили водой из классного ведра. Как Света плакала у нее на плече, как пыталась к маме сходить - но мама и так на трех работах, ей не до того. Ее нашли прямо в школе. Повесилась. Четырнадцать лет. А Наташа, уже совсем не такая яркая и веселая, сверлила вглядом Димку, обещая отомстить. Всем отомстить, каждому, потому что любой подросток - это мразь, любой подросток - это убийца. - А потом что произошло? Как так получилось? Она натравливала на подростков родителей, учителей, но их-то кто убивал? "Отражение. Действие рождает противодействие, физику в школе не учила? Ну так сходи. В школу-то". *** - Вы что себе позволяете? - рычит Наталья Вениаминовна, войдя в кабинет и увидев, как Есеня сидит на ее столе с ногами и курит в стоящий рядом фикус. - Хорошо устроилась, - не глядя на нее, произносит девушка. За окном идет дождь, - доводить до самоубийства чужими руками. Не подкопаешься. Все было чинно, все было гладко. До директора, вишь ты, дослужилась... Что, не отпускает тебя школа? Но только она тебя все равно найдет, ты же знаешь. Наталья не возражает. Плечи поникли, делает несколько тяжелых шагов. Спрашивает только: - Она? Это женщина? - Она, - Есеня наконец поворачивается и кивает на дверь. Девочка, та самая, из коридора третьего этажа, аккуратно запирает ее за собой на ключ. - Я почти поверила, что ты репетитора сестре ищешь, - мягко замечает она. - А я почти поверила, что ты просто подружку в коридорах оплакиваешь, - Стеклова тушит бычок об землю в горшке и легко спрыгивает со стола, - я следователь, Есеня. - А я Лера. И я правда оплакивала Алю, мы дружили. И с Сережкой, тем, у которого папа был мудаком, тоже. Я сначала не поняла, что это она все, думала, в мире просто много таких, которые толкают людей... детей... - она не удержалась и тихо, зло всхлипнула. Подняла глаза, большие, детские и с отчаянием спросила, - но ты же понимаешь, почему я это делала? Почему там, почему так? - Почему грудную клетку вскрывала... - шепчет Есеня. - Я просто хотела посмотреть, что у них и правда есть... - ...сердце, - кивает Меглин ее головой, говорит Меглин ее губами. - А знаешь, она почему? У нее подружку затравили, когда она младше тебя была. Твоих родители, а ее - дети. - Тогда она стала такой же, нет, хуже, чем они!!.. - кричит девочка, давая силу голосу. Есеня берет ее за руку и возвращает взгляд в глаза. - Лера. Ты не убьешь ее. - Она не может жить дальше! - Она уже давно не может. Просто она раньше этого не понимала. Правда же, Наташ? - голос плывет, вторит унисоном, в нем интонации баритона, чуть хриплые, чуть ироничные, немного усталые, - не понимала же? Наташа стоит, смотрит в окно. - Тогда был май, да? - шепчет Есеня, подходя ближе, - ну, когда Света умерла, был май? - Да... - Солнышко светило в окна. Листья совсем уже зеленые. На пороге - лето, счастье и свобода. Только небо, только ветер, только радость впереди. - Только... - Только радость. Иди. Лето тебя заждалось, Наташка. Лера, как и Есеня, не отворачиваясь смотрит, как Наталья Вениаминовна с отрешенным лицом выходит в окно. *** - Есеня, привет, - Бергич, как всегда, говорит отрывисто, - ты когда появишься у меня на обследовании? "Ну я же говорил". - А надо? - она морщится. Москва встречает дождем. - Конечно, надо. Родион часто у меня бывал, знаешь ли. - И чем это кончилось. - Чем это кончилось бы без меня, не думала? - Простите, - повинилась Есеня абсолютно искренне, - я зайду. - Сегодня зайдешь! Есеня стискивает зубы. "Тебя это так же бесило?" "Хуже!" - весело отвечает Меглин, облокачиваясь на стену, - "у меня вас было целых двое!" - Хорошо. Сегодня зайду. Обещаю.