Галатея

«Волосы пшеничные — коснёшься — грубые, растрёпанные так, что не собрать. А под глазами синяки — может, от усталости, а, может, остались ещё с детства, но это не тушь — не сведёшь. Улыбка? Такая, что на душе становится тепло: чуть ехидная, не скрывающая внутренней непоколебимости, но самая искренняя: по-другому не бывает. И глаза — добрые — сверкают на солнце перламутром, а в хороводах звёзд — ещё ярче. Смех тихий, ведь не привык смеяться, но голос — приятный, ритмичный. И говорит быстро: редкость, что могут слушать». Крейг ставит точку. Тянется, откидывается на спинку стула, разминая отёкшие плечи. Текст обрывается и рвано выдирает из приятных мыслей. Возвращает в реальность — одинокую, с пустой чашкой из-под чая на захламлённом столе и со сломанными часами, что продолжают свой никуда не ведущий ход. Прямо как он. Закрывает глаза. Представляет ту самую картину, воссозданную в строчках, но не получает удовольствия. Пустые, безжизненные предложения расцветают перед лицом, напоминая, что всё это — лишь его выдумка. Только творение, которого нельзя коснуться и ощутить. В этом писательская слабость — невозможно оживлять: он не бог. И может лишь молиться. Страдать, как Пигмалион пред своей Галатеей, прося Афродиту снизойти до него, услышать желание, оживить. Но как жаль, что он атеист. Хлопок. Ноутбук закрывается и Крейг поднимается из-за стола. Очки летят в футляр и ноги сами несут на балкон, но отвлечься не выйдет. Так отвратительно, ненавистно, обидно. Паршиво. Словно после долгой пьянки в похмельное утро или ребёнком стоять у игрушки, что не купят. И тогда, когда уже ничего нельзя изменить. Крейг вздыхает, зарывается пальцами в смольные волосы, пытаясь не думать, заинтересоваться другим. Но наивное наваждение не отпускает, болью тянет в груди и теплит какую-то надежду в душе. Ему надо думать о другом. Закончить книгу, сдать редактору, сходить в магазин. Но не представлять, не создавать в строчках чужую улыбку и неловкий смех. И голос, что страстно, с неподдельной любовью, шепчет его имя, так мило растягивая серединную «р». — «Вид неловкий, небрежный, будто торопится. Пятна кофе, растегнута рубашка…».

***

— Презентация новой книги прошла отлично. Это успех! Молодец, Такер, — редактор смеётся, преободряюще хлопает по плечу и удаляется в пучину людей. Оставляет одного. Крейг не отвечает, скучающим взглядом провожает до конца, а после позволяет себе отойти. Подальше от людей, пока не нашли поклонники и не начали из вежливости, нежели интереса, вопрошать — такие заезженные, неинтересные вещи. Он сам не знает, что вдохновило. Последние главы были написаны не им — только оболочкой, ведь душой — был далеко не там. Всё прошло как во сне — он здесь, но так же задумчив. — Извините, можно я встану рядом? Голос тихий, именно такой, каким представлял. Он издаёт смешок, держа в руках обычный бокал из-под сока — это глупо, никто так не делает — и вглядываясь в свет тысячи звёзд, мыслями тоже совсем не здесь. Крейг всматривается в эти спутанные волосы, в рубашку с порванной пуговицей и в наивную, мечтательную улыбку, когда тот смотрит не на него, смеётся над чем-то своим. Это так невозможно. Но именно так, как Крейг представлял. Не может отвести взгляд и заглядывает в те же сияющие глаза — в такие обычные, но живые. — Как вас зовут? — Крейг не узнаёт собственного голоса. Волнуется. Возможно так и ощущал себя Пигмалион перед величием богини, прося о желании своём. — Твик, — отвечает и поднимает взгляд на Крейга. Внутри всё спутывается, расцветает, болит, но так приятно, хорошо. — Мне понравилась ваша книга. — Рад слышать. — Но я бы дал ей другое название, — всё ещё будто сон. Он поправляет прядь, касается его рукой — такой тёплый, настоящий. Крейг выдыхает — свободно и легко, откладывая в сторону всё, кроме этих глаз, улыбки и голоса. Кроме этого наваждения, что кажется явью. А, может, это и есть, на удивление, исполненное желание, реальность. — Согласен. Я бы назвал её… Да, идеально.