И поведёт их ребёнок (или сожжёт дотла)

Что привело к нынешней ситуации Цуны: Джаннини вновь приехал в город и вновь решил «улучшить» базуку Ламбо, несмотря на то что ему неоднократно и прямо приказывали никогда и ни в коем случае больше этого не делать. В ещё одном истерическом приступе Ламбо использовал свою недавно модифицированную базуку, которая, конечно, до этого момента оставалась непроверенной. А это означало, что никто, даже Джаннини, не знал точно, что произойдёт. Неизбежно в возникшем хаосе (который был сильно усугублен его садистом-наставником) базука поразила Цуну. И, конечно же, вместо того чтобы на пять минут поменяться с самим собой из десятилетнего будущего, он отправился (не по собственному желанию) на двести лет назад прямо посреди еженедельной встречи Примо и его Хранителя. И вновь по прошествии неизвестного количества времени он осознал, что положенные пять минут кончились, а он всё ещё не вернулся. В тот момент Цуна очень сильно ненавидел свою жизнь.

***

Хорошей новостью было то, что Примо и его Хранители приняли появившегося в их жизни из ниоткуда Вонгола Дечимо так изящно, как только могли, и (в основном) смирились с этим. Плохой новостью было то, что Цуну отправили прямо в комнату для допросов на целых три часа, откуда его выпустили только после того, как Джотто проверил его ровно семнадцать раз с помощью своей Интуиции. Тем не менее, теперь они довольно хорошо ладили. Поскольку они уже были в гораздо лучших отношениях, чем утром, было очевидно, что пришло время для экзистенциальных дебатов между предком и потомком в ожидании прихода Талбота, который должен был помочь выяснить, что происходит. Цуна действительно, действительно очень сильно ненавидел свою жизнь. Потому что, по всей видимости, никто не застрахован от того, чтобы его изводили лишь потому, что он Вонгола Дечимо, даже 200 лет назад, в прошлом, где никто его вообще не знает. Даже Вонгола не та же самая, и Реборна, несущего везде хаос, здесь нет. Ну естественно. Почему Цуне досталась такая жизнь?

***

— Скажи мне, — спросил Джотто своего потомка, — что ты думаешь о Вонголе? Почему ты так категорично отрицаешь своё место в ней? Цуна на мгновение серьёзно покосился на Джотто, он хмурился, обдумывая, что сказать своему предку. Мягко выдохнув, он взглянул на горизонт, где солнце садилось в ярко-красных и оранжевых тонах. Цуна говорил тихо. — Я... всегда был никем. Я ни в чем не был хорош, и никто ничего от меня не ждал. Во всяком случае, они все ждали, что я потерплю неудачу в жизни и, вероятно, умру где-нибудь в канаве, грустный, одинокий и никчёмный до самого конца. Никто не поможет, и никому нет дела. В конце концов, я всего лишь Глупый Цуна, — Он криво улыбнулся, всего на мгновение, прежде чем улыбка исчезла, сменяясь хмурым взглядом. Примо поморщился. — Цуна... Цуна продолжал, не в силах остановиться, да и не желая, сейчас, когда он наконец смог высказать свои самые глубокие, самые искренние мысли. — А потом внезапно, — выдохнул Цуна, в его голосе отчетливо слышалось разочарование, — мне говорят, что я должен возглавить большую, могущественную организацию, которая совершала ужасные, ужасные вещи и которая так далеко отошла от вашего идеала, что стала неузнаваемой; и не то чтобы я знал это уже в то время, в самом начале, — Цуна фыркнул. — Мой собственный отец, высокопоставленный член семьи, никогда даже не пытался поговорить со мной или хотя бы приложить усилия, чтобы чаще появляться дома, даже просто чтобы увидеть маму, не говоря уже о том чтобы поддерживать связь с нами. Ведь он был чертовски занят Семьёй, так занят, что мог, возможно, никогда не вернуться. Я думал, что он умер много лет назад. Джотто поморщился. Это явно было больной темой, что подавлялась долгие годы. Он полагал, что для Цуны было бы хорошо излить душу. Судя по тому, как Цуна говорил, это был первый раз, когда он сказал что-либо из того, о чём думал и что чувствовал. Но то, что он услышал... Что такого случилось с Вонголой в будущем, что они совершат якобы ужасные поступки и будут активно пытаться сделать из простого ребёнка своего главу? — Мне очень жаль, — подавленно пробормотал Джотто. — Тебе, должно быть, было тяжело. Цуна поник, его плечи согнулись под грузом вины. — Нет, — устало вздохнул он, — это не ваша вина. — Цуна взглянул на Джотто, его глаза блестели бесконечными извинениями и сочувствием. — В конце концов, я вытащил из этого своих друзей, свою семью, так что, очевидно, из этого вышло нечто хорошее. — Глаза Тсуны ожесточились, отблескивая ярко-оранжевым светом. — Но позвольте мне прояснить одну вещь, — Цуна выпрямился, стал держаться прямее, чем Джотто когда-либо видел с тех пор, как тот появился у них в прошлом. Он повернулся и устремил холодный, цепкий взгляд прямо в глаза Джотто. — Я обрёл решимость стать достойным Хранителем кольца, чтобы оно приняло меня. Джотто смотрел на него широко раскрытыми глазами, буквально загипнотизированный, ведь он мог практически видеть пламя Предсмертной воли в Гипер-режиме прямо на лбу Цуны, что акцентировало его глаза, пока закат заливал его со спины ярким оранжевым сиянием. — Если я когда-нибудь буду вынужден унаследовать ошибки Вонголы... я сам же их и уничтожу. Цуна, сделав такое громкое заявление, просто ушёл. Джотто замер, на мгновение ошеломленный, прежде чем мягко улыбнуться и издать легкий смешок, глядя на последние несколько мгновений умирающего заката. Несмотря на то что его потомок объявил о своем намерении уничтожить всё, что он так усердно строил... Джотто преследовало странное чувство, что всё, в конце концов, будет хорошо благодаря Цуне. Веря своей Интуиции и Предсмертной воле, Джотто был спокоен, зная, что и с самим Цуной всё будет хорошо.