Танцуй сама

      Карикатурно-тупое лицо титана показалось прямо в изножье кровати. Сердце бешено метнулось в груди. Вверх по позвоночнику, шипя и пенясь, пробежала волна страха, ослепив глаза белой сигнальной вспышкой. Секунда, другая.       «Беги!»       Пытается закричать, позвать на помощь, но голос куда-то пропал. И эти пустые, веселящиеся в предвкушении глаза зеркально отражают интимность запертого в ловушке человека.       Вдруг тело нащупало под собой опору, и витавшие до этого в невесомости ладони сжали смятую мокрую простыню. Заставил себя закрыть глаза, зажмуриться до пляшущих искр.       Четыре утра на циферблате электрических часов. Синий искусственный свет освещает скомканное в ногах одеяло и пустую стену напротив. Снова четыре.       От титана осталось только гнилостно-сладкое ощущение собственной слабости, сразу направо, подле желудка. Такое чувство, будто он только что пробежал марафон, то самое чувство, с которым он засыпает и просыпается уже несколько месяцев. Кофта на нем мокрая от пота, и от каждого ее липкого соприкосновения с телом уставшие нервы раздражаются еще больше. Щупальца-присоски навязчиво обнимают спину. Мечтается о теплой ванне и свежей постели…       Чем меньше пространства ты занимаешь, тем меньше вероятность, что станешь легкой мишенью. Снять бы колени и локти и стать фиксированной точкой в пространстве-времени — всего лишь маленькой точкой, неподвластной штормам и бурям. Или обратно в утробу.       Свернулся в комок, замотался пустой частью пододеяльника подальше от этих мечтаний.       Сигареты и зажигалка лежат рядом на прикроватной тумбочке — с другой стороны кровати. Рукой не дотянуться, а значит, не стоит даже и думать об этом. Всего рывок — каких-то полметра, — и в голове застучит кровь, все закружится и рухнет вниз. Скорее всего, потемнеет перед глазами и станет только хуже.       Щелкнула зажигалка.       Сел, скрестив ноги, туго стянутые одеялом. Шесть тридцать на часах. Отвлекся — значит, исчез, обреченный блуждать в собственном сознании. Сквозь плотно задернутые шторы безжалостно рвутся солнечные лучи, освещая комнату фильтрованным огненным заревом. Раскиданный по полу мусор, обретя тициановый оттенок, внезапно становится поэтичным. Засохшая пальма в углу, пустая упаковка чипсов, бутылка с застывшими на дне остатками алкоголя, грязные, заветренные тарелки, футболки и носки, несущие на себе следы таких же, как эта, ночей. Зарегистрированы и внесены в музейный каталог. Выставлены на всеобщее обозрение в голых декорациях.       Сигаретный дым окутал небольшой, покачивающийся среди инфернальных вод островок, по ночам по чьему-то капризу превращающийся то в жертвенный алтарь, то в спасительный ковчег. Сейчас это была просто раскаленная багряно-розовая кровать. Та самая фиксированная точка во всех его кошмарах. Кажется, сегодня он на этой кровати провел ночь за решеткой в сырой гнетущей камере, все думая об ответственности, которую на себя взял. Или то все-таки был сон? Да и сны ли это…       «Потушить бычок о запястье», — навязчиво пульсирует в голове неучтенной идеей. Должно быть чертовски больно, но разве он уже не испытал всю возможную боль? Что значит теперь такая мелочь?       Сморгнул наваждение и еще раз окинул отсутствующим взглядом ночное поле боя, пепел на коленях и тлеющий уголек в руке. Сделал последнюю затяжку и тут же с безучастным видом патологоанатома, режущего экзистенциально обезображенное тело, припечатал окурок на пару сантиметров ниже ладони, прямо в тонкую косточку.       Мгновенно боль из груди бешеным галопом схлынула и вся сосредоточилась на крошечном участке кожи диаметром в полсантиметра. И правда, чертовски больно. Но всего лишь мгновение. Разобравшись в ситуации, мозг просигналит отбой, и боль снова растечется по телу концентрическими кругами, оставив искалеченную плоть навязчиво зудеть. Ядовитым свинцом осядет на мышечных тканях и нервах, тяжестью ляжет на солнечное сплетение и засорит шестеренки моторного отделения. А значит, рядом с гноящимся, истекающим соком нарывом появится еще один, точно такой же, но уже как бы скругленный, обтесанный, недостаточный.       Усталость каменной плитой пригвождает к кровати. Нужно как можно быстрее сбежать подальше от манкости анабиозного состояния, пока не стало слишком поздно. Воздух в комнате настолько сперт, что, кажется, не продохнуть. И действительно дышать становится тяжелее. Глотку сдавливает невидимая рука или по ошибке принятый смертельный яд. Вот дыхательные пути смыкаются до размера игольного ушка, и он умирает — медленно и в одиночестве.       Вспоминается необходимость физически контролировать работу легких. Если расслабиться и перестать силой вбирать в себя воздух, можно почувствовать протекающую мимо бесконечность. Если замереть вот так, можно услышать, как в тебя вливается сомнамбулическая, умиротворяющая тишина…       В страхе схватился за сердце — пульс все тот же, размеренный, даже немного замедленный. Почему организм никак не реагирует на то, что он вот-вот умрет? Нужно отвлечься. В голове безостановочно стучала мысль: «Я задохнусь».       Спешно спрыгнул с кровати, запутался в смертельно-отчаянно вцепившемся в него одеяле, выпутался — споткнулся, заплелся, ощутил, как по артериям и капиллярам течет смолотый в порошок Лего набор.       Ледяная струя воды обожгла руки, щеки, свела зубы и, оставляя за собой колючий след, ухнула в строгую пустоту желудка.       Эрен Йегер посмотрел в зеркало. Эрен Йегер уставился на него в ответ.       Болезненный вид и ранние, непрошеные морщины. Растрепанные, засаленные в корнях волосы, кожа лица напоминает наждачную бумагу. И две разные пары глаз, за которыми в выжидающем прыжке присели две плохо снятые кальки кого-то, ставшего притчей во языцех. Одни глаза — как бы вылинявшие и посеревшие, безнаказанно убитые. В других еще плещет талая вода.       Кто-то из них был сублимацией.       Эрен по эту сторону зеркала первым не выдержал схватку, может быть, поспешнее, чем подходило к ситуации, отведя взгляд, но все еще чувствуя на себе чужое цепкое внимание. Резко отвернул кран и подставил голову под теплеющую струю. Впился пальцами в волосы, раздирая спутавшиеся пряди на части, пропуская сквозь них обжигающую струю. Выключил воду, секунду постоял, опершись мокрыми, жаркими руками на пробирающую холодом керамику, прислушиваясь, как ненасытный зев с урчанием поглощает еще трепещущую жизнь. Стихло. Только быстрые капли разбиваются об эмалевую поверхность в звонко-звучной тишине.       Внезапно в ушах зазвенело, и от мозжечка до каждого нервного окончания в теле прошла электрическая волна, а после беспокойным пучком обосновалась и замельтешила в голове. Он снова видел то, от чего уже несколько месяцев пытался отмахнуться, как от назойливой жирной мухи, разъевшейся на его тревогах и страхах. Чей-то персональный квазиспектакль, разыгрываемый единственно ради полноты сюжетного действия; публика в него не поверила, актеры не справились со своими ролями, все смешалось, декорации рушились и рассыпались. И среди этого гомерически искаженного цветного хаоса сидели зрители, не смея покинуть своих мест, не услышав обещанной финальной речи.       На этот раз были Армин с Микасой. Сидели прямо напротив за круглым, покрытым белой скатертью столом. От его рук калейдоскопически расходились в разные стороны кровавые пятна. Рана на руке абстрактно пульсировала. Пленку зажевало, от электрического беспокойного пучка отделился сноп искр. Новая вспышка принесла с собой навязчивую боль в костяшках, безотчетную тоску и замедленный вид падающего тела его лучшего друга. Дальше все подернулось дымкой, и доведенная до слез Микаса рухнула рядом на колени, в исступлении поддерживая избитого.       В груди что-то неотчетливо шелохнулось, замерло, практически погасло и вдруг разгорелось негаснущим пламенем. Он уже не помнил, чьи чувства испытывал, только ощущал, как все его естество противится происходящему. Это был абсурд. Это было логично. Хотелось завыть. Оторвать себе руки и избить, нет — убить. Чтобы Микаса заплакала? Чтобы Армин смотрел на него с такой болью в глазах? Невыносимо даже думать об этом, однако, вот же он: переводит дыхание и несет какую-то чушь, будто так и должно быть. Он бы никогда себя за это не простил.       Но ведь он и не простил — видел это только что в тех глазах в зазеркалье. Еще не знал, что сделает, но уже добровольно выписал себя из реестра живущих.       В голове разорвалась световая граната. Все замерцало и тут же померкло, осталась только давящая на глаза нестерпимая боль. Что есть силы сдавил голову руками, боль отступила и вновь бурлящей вспененной волной ударила о черепную коробку. Кажется, что скальп треснул по периметру, через эту трещину медленно вытекало его сознание. С плотно занавешенными веками попытался найти точку опоры, опрокинул зазвеневшую о кафель железную пепельницу, вслед за ней полетела опустошенная пачка сигарет. Усилием воли разжал веки — и тут же пожалел об этом, — по зрачкам резанула, эхом отзываясь в мозгу, остро наточенная боль.       Нащупал аптечку. Одна, две, три таблетки обезболивающего полетели в глотку, горько раздирая вымученное горло. Эффект плацебо сделал свое дело — кипящую до этого боль сняли с огня. Нужно было время, чтобы она остыла.       На ватных ногах доплелся до комнаты, оставив позади дорожку из дождевых капель, откопал в груде одежды недоконченную бутылку джина и рухнул на кровать лицом вверх. Наощупь среди загнанной в рамки деревянного каркаса энтропии нашел сигареты. Привкус спирта неприятно прицепился к языку, пустой желудок болезненно обожгло.       Щелкнула зажигалка.       Головная боль, мокрые волосы, мерзко липнущие к щекам и распространяющие вокруг себя неприятную сырость, стоны и мольбы искалеченного желудка, заполонивший легкие сигаретный дым и назойливый вкус спирта, смешивающийся с двухдневным голодом. Его сенсорная система перегружена. Необходимо было вывернуться наизнанку и стряхнуть это все с себя. Но он молча продолжал рассматривать солнечные проекции на потолке, прокручивая в памяти растворяющиеся отрывки недавнего видения. Он прекрасно знал, что рано или поздно эти сцены выветрятся из его сознания, сколько бы усилий он ни прилагал, чтобы все-таки запомнить. Но ведь это сосущее чувство тревоги и сожаления никуда не денется, а только глубже въестся в кости, перепишет генетический код и в итоге станет частью его самого. Может быть, все это — будущее, которое он должен предотвратить? Или воспоминания из прошлой жизни? Кто же его, к черту, разберет теперь. Скорее всего, он просто сошел с ума, а галлюцинации — часть болезни, поразившей мозг. И все же…       Из-под матраса раздалась назойливая вибрация, прервав его размышления. Она уже не помещалась в него, а только монотонно обтекала. Нервирует и скребет ложбинку между ребрами. Пульсирует, не прекращается. Если зажмуриться до звона в ушах, это перекроет некоторые болезненные сигналы мозга.       Не выдержал и запустил руку под матрас. Армин. Ответить? «Не смей», — тошнит.       Телефон замолкает и глухо ударяется о постель. Тело аккуратно расслабляется, как бы проверяя предел спокойствия, которое может себе позволить. Не стоило этого делать, как эгоистично. Ничтожество. О чем он там думал до этого? Что-то о долге… Да, он перед всеми виноват, потому что всех предал. Только ведь он ничего такого, кажется, не сделал, но знал, что обязательно сделает. Размазал рукавом сырость по лицу. Память о том дне, когда он впервые увидел море ласково коснулась его сознания. По герметично закрытой комнате пронесся летний бриз.       Птицы нахально заявили о начале своего дня, путами привязав его к действительности. Какое ему дело до их полоумной радости? Раздражают. Солнце успело скрыться за соседними домами. В комнате снова царствовал полумрак. Только шторы предательски пропускали блики света, напролом рвущегося во все доступные места. К черту все.       Снова вибрация. Как они ему все надоели, неужели так сложно оставить его в покое? Просто позвольте ему молча сгнить в одиночестве, и он никого больше не побеспокоит. Да, это его новый план, он так решил. Ни за что не отступится.       — Алло, Эрен?       Когда он успел дать рукам команду двигаться? Отчетливо помнит, как послал всех к черту.       — Эрен, ты знаешь, что мы переживаем за тебя. — Он знает. — Ты не выходишь на связь в последнее время и ведешь себя очень странно. — Все в полном порядке. — Что-то случилось? — Ничего с ним не случилось. — Мы любим тебя Эрен, позволь нам помочь…       Тишина, потрескивание динамиков у самого уха. Другой Эрен на задворках сознания сорвался и умолял бросить трубку, зарыться и спрятаться, оторвать себя, как кусок плоти, от всех своих прежних привязанностей. Этот Эрен разбился, как хрупкий хрусталь. Странное чувство, будто в динамиках плещут волны.       — Эрен? Ты меня слышишь?       — Да. — Голос провалился, тошнотворно не справился. — Микаса, мне очень плохо.