Шрамы

      Рейнир вплетает в косу ленты, расшитые гальдраставами; руки, плечи, живот исчерчены знаками — изрезаны по живому, сперва — трясущимися пальцами, под шёпот с искусанных губ «должен справиться», потом — ладони Лалли поверх его, ровнее и чётче, пока он не смог продолжить сам. Закончил — неделю назад, последние порезы — тёмная засохшая корка.       Тогда же — отослал письмо семье, в Исландию. Он впервые написал им через несколько месяцев после возвращения с Саймы; сообщал, что жив, просил никого не приезжать. Читал потом ответы вслух (поначалу Лалли и Эмиль мало что понимали) — письма из другого мира, где нет чудовищ.       В этот раз ответ, если он будет, получит Эмиль. И лучше бы его не было.       Рейнир говорит на шведском резко и отрывисто, на финском — неровно, путая звуки и длину гласных. Смотрит иногда в пустоту, за грань реальности, и в его видениях — тьма: он выплёскивает её потом неровным шёпотом, в котором смешиваются слова трёх языков, рваным дыханием на обнажённой коже, отчаянным желанием близости и тепла.       У Лалли та же тьма на дне зрачков: он видел её наяву, единственный из них троих.       Лалли уже одет — одежда тоже расшита знаками, — и в чертах лица у него проступает что-то от хищного зверя. На поясе нож, бабушкина винтовка за спиной.       Три года назад Эмиль смог не пустить его вернуться — и погибнуть. Смог не дать Рейниру утонуть в чувстве вины.       Теперь не пустить их он не может, и не может пойти с ними, потому что против каде будет беспомощен. Если он пойдёт с ними, им только придётся отвлекаться на то, чтобы защитить его.       Какими дураками они были тогда! Они выжили только чудом, успели отступить, сбежать… Кроме Онни, и Рейнир до сих пор не верит, что не мог справиться лучше, помочь, защитить.       (Лалли бы тоже остался там, если бы был в сознании. Но он отключился и не мог помешать Миккелю дотащить его до лодки.)       Они вернулись в Кеуруу — и остались, потому что не хватало сил идти куда-то ещё. Прижились кое-как, приспособились, нашли работу, через год Сигрюн даже вышла за Миккеля, они — уж как умели — погуляли на свадьбе... Но Эмиль с самого начала догадывался, что это лишь отсрочка.       Рейнир целует его в лоб; Лалли только смотрит молча и пристально — кажется, что у него правда желтоватые рысьи глаза, — и Эмиль не решается обнять, чтобы не нарушить его отстранённую сосредоточенность. (Они уже прощались раньше; Лалли слизывал соль с его щёк, с неровных линий шрамов-ожогов, целовал вслед за ним порезы-гальдраставы на плечах Рейнира — так же молча, будто забыл шведский язык, будто финский они снова не смогут понять.)       Они не обещают вернуться. Эмиль не станет просить их пообещать.       Услышать сейчас ложь было бы почти физически больно.       Сигрюн, когда через неделю придёт из патруля, будет орать на него, что он позволил им уйти одним — он думает об этом со странным облегчением. Понимающий взгляд Миккеля завтра утром — куда хуже. Сигрюн, пожалуй, наорёт на них обоих. Но догонять ушедших будет уже поздно.       Двое магов уходят, растворяются в сумерках, и в который раз ему мерещится маленькая белая птичка над плечом Лалли. Эмиль, привалившись к дверному косяку — словно его окончательно оставили силы, — шепчет:       — Присмотри за ними, Туури. Пожалуйста...

***

      Когда через три месяца Лалли появится на пороге — один, — у Эмиля будто остановится сердце. Спросить или услышать ответ — выше любых сил.       А Лалли улыбнётся, кажется, впервые за три года.       — Карантин, две недели.       Но Сигрюн — дама последовательная и упорная, так что свой фингал под глазом Рейнир тоже получит.

март-апрель 2020