Tigridia

У воды, как в могиле, холодно — может, и разницы в жизни и смерти никакой нет. Франу всего пятнадцать, и он, наверное, этим людям не нужен. Тем, что нашли его, подобрали и убивать научили. Еще и напарника дали придурочного: надоел со своими интригами и мутными словечками. Его игнорировать — почти искусство. Но плевать, Фран солгал бы, сказав, что ему новая жизнь не нравится. Стало не лучше, но хотя бы интереснее. Франу нравится эта вода. Она бы ласково погладила его по волосам, потискала за щеки и подложила под уставшие плечи мягкое песчаное дно. Фран стоит на набережной, щурится от ярких огней и разглядывает едва заметные волны. Он замер в своей мутной тишине, не обращая внимания на разговоры людей и что-то еще, до чего нет дела. Его город, по ночам не такой оживленный, будто бы тянется за вниманием, но наблюдать со стороны, оказывается, гораздо лучше. Венеция прекрасна. Фран там кто-то зовет. Стоит рядом и взглядом, стеклянными аметистами, тянется к зеленым волосам под шапкой. Сквозь этого человека и его плащ с меховой подкладкой почему-то видно других прохожих, да и сам он какой-то похожий на облако. Но если о нем столько думать — оно исчезает. Растворяется среди таких же пушистых и нереальных облаков, и теперь Фран видит его лицо в дымке над темной рекой. Может, они виделись когда-то раньше — голос, шепчущий его имя с непривычной тоской и теплом, кажется смутно знакомым. Голос. Фран пытается подобрать слова, пока помнит — как его описать. Но ничего, кроме такого простого «спокойный» на ум не приходит. Фран как будто потерял способность соединять друг с другом слова, или они все просто выветрились из его головы. Тогда, может, ему так холодно становится из-за ветра, а силуэт соулмейта — всего лишь разыгравшееся воображение. Немного не до того сейчас. Фран не верит в него. Он идет прочь от реки — ну хотя бы за курткой потеплее. Из чьего-то окна диктор громко зачитывает, сколько процентов людей сходят с ума каждый год, потому что остались одни. Такие новости мелькают постоянно, от них не отдохнуть ни за утренней газетой, ни в машине под шуршащее радио. Просто судьба — это всего лишь противный карточный шулер с револьвером за пазухой. Фран верит, что он всегда будет один — это успокаивает, но еще не доказывает, что галлюцинация не приведет его ко всем этим несчастным. Оставленным без второй половинки где-нибудь в местечке для душевнобольных. А может быть, ему всегда будет «немного не до того». Из всех мыслей сейчас Франу нравится только одна: было бы неплохо поспать. Можно, конечно, вздремнуть на работе. Неудобно ужасно, еще и у взятого на прицел заложника почему-то вчерашнее облачное лицо, и это не должно быть не сном. Фран моргает раз, другой и понимает, что ему все-таки показалось: безвольное и все в крови, его тело и вполовину не так прекрасно. Когда точно уверен, что это не твоя родственная душа, делать свою работу гораздо легче, но Франа душит какая-то лень. Выдохся? У него, наверное, взгляд слишком дикий для мафиози. И улыбка такая же. Сердце колотится о грудную клетку так, будто не то упадет, не то разорвется. Фран не глядя сворачивает незнакомцу шею и выходит из здания. Рядом бегает полоумный напарник и без разбору стреляет по трупам, отчего голова начинает болеть сразу же. Фран хочет ударить. И бьет, как только одно из тел кажется тем самым, недостижимым. Глюк пропадает сразу же, вместе с Бельфегором и его разбитым носом — что ж, пусть они оба не мешают. Тогда Фран слышит его. Слышит. И готов клясться, что чувствует на своих плечах руки — они тоже спокойные, и на этом слова в голове Франа опять пропадают. Он больше ничего сказать не может — обидно не попытаться описать соулмейта, чтобы запомнить — и вдруг эти бледные руки сравнивает с вцепившейся в шею беспомощностью. Поэтому Фран идет бить Бельфегора, пока тот не превратил всех убитых здесь в непонятно что. Вокруг них уже собираются подчиненные, пора уходить, а знакомый силуэт стоит двумя лестничными пролетами выше и смотрит. Смотрит, как будто изучает, ищет, думает… Разрывает грудь вместе с рубашкой и трогает сердце. Франа что, опять обводят вокруг пальца? Мафия едет на новую встречу. Изо всех окон, люди за которыми кажутся ничего не значащими муравьями, фиолетовые глаза хотят разорвать сердце своей «половинки». Фран чувствует себя до тошноты банальным — вот он, не верит в любовь, хочет забыть то самое лицо перед глазами и просто, черт возьми, хочет спать. Зачем еще усложнять жизнь? Фран все-таки уже видел его настоящего — слишком давно, чтобы узнать сразу. Белая форма организации со сложным названием. Он выглядел разбитым в своей компании друзей, говоривших размыто, сумбурно и очень громко. Он в разгар летней жары кутался в плащ и отстраненно разглядывал улицы. Ему, может быть, было скучно и неприятно быть в городе, но Фран как будто еще помнит его странную улыбку. Беззлобную и безмятежную, даже когда наглый ребенок почти что опустошил его кошелек в ближайшем кафе. Фран не знал, зачем тот человек спас его от голодной смерти и куда исчез после. Ему, маленькому и одинокому, хватило и крохи внимания. Когда Фран встречает его после всего — измотанный и вдохновленный новой жизнью одновременно — наверное, не узнает. По привычке игнорирует те самые глаза, что вечно мешают работать, и не находит ни одного слова, чтобы описать его голос. Фран делает то, что у него получается лучше всего: пропускает по паре стопок в баре с незнакомцем и забывает совсем, как оказывается на мосту в центре портового города. Вода ничуть не изменилась. Фран, может, влюблен в безымянную картинку. С ним хочется поговорить. Или… еще что-нибудь, но Фран, кажется, застрял в этом «немного не до того» и понятия не имеет, что можно делать со своим соулмейтом. У Франа в принципе всего одна мысль. Ему хочется спать. — Катись к черту! Больно ты нужен… Фран стоит, оперевшись руками о мост, и ему страшно не нравятся тонкие бледные руки, обнимающие и скользящие по всему телу. Холоднее этих рук только он сам, этот соулмейт, все еще слишком похожий на призрака, но почему-то такой реальный. Он что-то шепчет на ухо, прижимаясь к нему то губами, то языком, и в этот раз в голове Франа вместо одного слова — тысячи, но вместо них из горла рвется не то стон, не то задушенный смех. Поцелуи должны быть сладкими, нет? Франу пора в психушку, к тем не нашедшим свою родственную душу, истории которых заставляют плакать все колонки новостей. Фран такой ненормальный, зависимый от непонятных чувств, которых вообще не должно быть. Ни о чем другом больше не думает, когда к нему жмутся холодные губы с горьким вкусом коктейлей из бара. Фран хватается за руки, что гладят бока, с нажимом проводят по плечам и тянут ближе за чокер. Его достали эти игры в невидимку. Он возвращает соулмейту все его движения, и — боже, какие звуки. Тихие стоны прямо в губы. Фран тянет за белые волосы и жмурится. Как там его имя? А, да как-то неважно. Франу так хорошо, что аж больно. Он тянется помочь себе — дергает за ремень на своих брюках, второй рукой тоже спускается ниже и вдруг понимает. Холодный ветер по щекам уже не гладит, а как будто хочет расцарапать, когда Фран бежит прочь с моста. Уничтожить его красивое лицо, чтобы ни этот проклятый мираж, ни настоящий соулмейт не приближались никогда-никогда-никогда. Это даже не страх. Фран еще никогда так не верил в себя, как сейчас, ему хочется позвонить боссу и взять всю работу, какую можно — и он звонит, правда, не получает ответа. Фран просто… не хочет быть слабым. Просто поспать будет достаточно. Бельфегор бесит. Интересно, а у него есть соулмейт? Или этот придурок сдохнет от галлюцинаций? Франа тянет к воде так, будто он и правда собирается топиться, хотя это ужасно тупо и так в стиле бесячего напарника — Фран бы ни за что не утопился. Вместе с «сестрицей Лусс» он едет на переговоры далеко за город и даже там находит — не реку, а крошечное озеро. Здесь еще тише и почему-то темнее. Погода скверная. Тучи тяжелые. Он и сюда приходит. Хотя бы потому что должен Франу извинения. Фран готов не отрицать, что пялится на него, как рука ловким движением заправляет прядь за ухо и ныряет в шелестящий пакет, чтобы закинуть в рот что то пушистое и белое. Зефир, серьезно? Как он хорош. Признаться честно, этот взгляд уже заставлял глаза болеть, а голову — раскалываться. — Что же ты хочешь от меня? В ответ Франу протягивают руку, и она не похожа на облако, а голос наконец перестает смешиваться с плеском волн. Фран даже перчатку снимает, чтобы за эти пальцы ухватиться. И неважно даже, куда идти — соулмейты же так работают, верно? Фран сейчас совсем как тогда, на мосту. Он чертовски — еще больше, чем за всю неделю — устал. Из всех мыслей приятной кажется только одна.