Тень из прошлого

— Мне нравятся вот эти — с сердечками. Что скажешь? Мукуро с искренним интересом заглядывает в альбом и кивает; Мария восторженно улыбается и поворачивается к администратору, тактично ожидающему решения. — Мы остановимся на этом варианте. Нужно напечатать пятьдесят восемь штук. — Вот с этим, пожалуйста, — протягивает листок с подготовленным текстом Мукуро. Мария прижимается к его груди, ее белокурые волосы мягко касаются подбородка. Подготовка к свадьбе занимает почти все свободное время, но это приятные хлопоты. Они оба действительно почти счастливы вместе. Почти — потому что все омрачает одно. Не только подготовку к свадьбе, а в целом, всю жизнь Мукуро. Идет темной нитью, не давая покоя, не позволяя наслаждаться молодостью, любовью и богатством. Воспоминание. Давнее, но не похороненное в уголках сознания, и от того по-прежнему яркое, заражающее его теми чувствами, что уже давно должны были уйти в небытие. Мукуро помнит его, как тогда: надменную усмешку на тонких губах, мелкие морщинки на курносом носу, когда он хмурил брови, короткие пушистые ресницы, бросающие тень на бледную кожу… Его звали Хибари Кея. Он бы учителем по японской литературе в старшей школе. Строгим, принципиальным и придирчивым, которого все ученики дружно ненавидели и боялись. Несмотря на свой крутой нрав, учитель всегда старался подтянуть по своему предмету каждого, потому что очень любил, когда все было идеально. Его предмет зубрили неистово, даже самые отъявленные двоечники и хулиганы, на его уроках была стопроцентная посещаемость, потому что пропустить без уважительной причины урок было смерти подобно. Мукуро и сблизился с ним из-за того, что учителя неимоверно раздражал его акцент, и тогда Хибари стал оставаться с ним на дополнительные занятия, лишь бы поскорее он смог нормально говорить на японском. Поначалу казавшиеся бесконечными и нудными занятия стали долгожданными и приятными. Хибари не любил тратить время зря, поэтому параллельно занимался и другими делами: искал с помощью объявлений брошенным кошкам и собакам новый дом, дремал, откинувшись на спинку стула и скрестив на груди руки, пока Мукуро корпел в поте лица над учебником, заказывал на дом бургеры или кацудон. И таким образом потихоньку раскрывался с разных сторон. Момент, когда Мукуро влюбился в него, он сам пропустил. Одернул себя от мысли, что откровенно любуется им, когда понял, что за половину урока не записал в тетрадь ни единого иероглифа. Занервничал, завалил несколько тестов, в том числе и японскую литературу, и встряхнулся лишь после того, как Хибари, выдавая ему результаты проверочной работы, окатил его таким презрительным взглядом, что мурашки по телу пробежали. К такому он не был готов. И началось: ночные посиделки за учебниками, библиотека вместо прогулок с друзьями и походов с одноклассниками в караоке, развешанные по всему дому стикеры с подсказками, бесконечная практика вплоть до того, что немел язык. Труды не прошли даром: долгожданные сто баллов — самый высокий результат в классе, почти убитый акцент и одобрительное хмыканье учителя, которое заставило сердце просто ухнуть вниз, далеко и надолго. — Похвалите меня, учитель, — после урока подошел к Хибари Мукуро, довольно улыбаясь. Тот посмотрел на него прохладно и пожал плечами: — Нормально. — Мда… Что ж, ожидать от вас большего было бы напрасно. — Хорошо, что ты это понимаешь. Мукуро смотрел на него сверху вниз, и ему хотелось коснуться его волос, чтобы пригладить непослушные вихры. Он был уверен, что его волосы жесткие на ощупь; хотелось пропустить их сквозь пальцы, любуясь, как сверкают на солнце темные пряди. — Можно награду за успехи? — поинтересовался он, пряча руки за спиной. Хибари снова взглянул на него и нахмурил брови. Наверное, Мукуро смотрел на него тогда с предвкушением, что его и взволновало. — Не слишком ли нагло? — медленно протянул он. Сквозь небрежно застёгнутый воротник рубашки виднелись острые ключицы. — Это я тратил время на то, чтобы натаскать тебя, и я еще должен награду тебе выдать? — Хорошо, — легко согласился Мукуро, — я могу выдать награду вам, если хотите. Сердце билось гулко и медленно. Хибари молчал, и тишина давила на нервы. Мукуро оперся вытянутой рукой на гладкую столешницу, неосознанно облизнул губы в ожидании ответа. Несмотря на уже имеющийся опыт в делах любовных, чувства он испытывал совсем другие. — И что за награда? — чуть прищурившись, спросил Хибари, подняв голову, и на его лице на тысячную долю секунды мелькнуло смятение от того, как близко сейчас стоял к нему Мукуро. Он почти нависал над ним. Хибари потянулся вверх, собираясь встать со стула, а Мукуро в этот момент склонился к нему ниже, чтобы коснуться губами его губ. Была не была — все лучше неизвестности. Вообще, он ожидал удара. Но его не последовало. Хибари, накрыв ладонью его рот, отстранился и криво усмехнулся. — Не подрос еще, — только и сказал он, прежде чем выйти из кабинета. Седзи мягко затворились за ним, и Мукуро, резко почувствовав головокружение, едва не сел мимо стола. Он не был смущен — кровь не прилила к лицу, он не был пристыжен из-за категоричного отказа, но был воодушевлен, ведь единственной причиной Хибари назвал лишь его возраст. Не позиция учитель-ученик, не безответность его чувств… Это был стимул не сдаваться (что, собственно, Мукуро и не собирался делать в любом случае). Начал он издалека: вызывался помогать в мелких поручениях (отнести тетради, принести мел, раздать учебные материалы), всегда первый отвечал, успешно сдавал тесты, много читал. Он начал замечать, что учитель стал иначе на него смотреть: с любопытством, настороженностью, легкой снисходительной насмешкой, которая раздражала до скрипа в зубах. Дальше — больше. Мукуро шел вместе с ним домой, хотя им было не по пути большую часть дороги. Говорил с ним на отвлеченные темы, приглашал сходить вместе на выставки, обсуждал литературу, иногда даже они спорили, когда расходились во взглядах на творчество очередного писателя. Но другой ступени не было: Хибари жестко отказывал во встречах вне школы и культурных мероприятий с классом, разрывал тактильный контакт в самом зачатке, пресекал попытки флирта. Это злило, и чем больше он отстранялся, тем сильнее Мукуро упорствовал. Ему не казалось, что он делал что-то неправильно, напротив, он считал, что это Хибари ошибался. — Ты подталкиваешь меня к тому, чтобы я соблазнил своего ученика? — однажды прямо спросил он, глядя прямо в глаза. — Нет, что вы, — невинно улыбнулся Мукуро, — на самом деле это я хочу соблазнить вас, учитель. Хибари такой ответ не устроил. Их оживленные беседы потихоньку сходили на нет, он все дальше отдалялся: уезжал домой на машине, а не шел пешком, перестал давать дополнительные занятия, аргументировав свое решение тем, что Мукуро и так показывал большие успехи, стал реже улыбаться, взгляд стал напряженнее, холоднее. Мукуро понимал, что он перешел какую-то границу, но уже не мог остановиться. Желание заполучить интерес Хибари стало его идеей-фикс, от которой страдал и он сам. — Ты в последнее время стал каким-то странным, — обеспокоенно сказал ему однажды Кен на обеденном перерыве, когда Мукуро мучительно размышлял, как бы ему подступиться к непреклонному учителю. Шел к концу третий год старшей школы, и ему до смерти надоела эта гонка, но бросить ее он никак не мог. Каждый раз, когда он думал порвать с этим, внутри все переворачивалось и скребло, восставая против, и он снова шел к Хибари, чтобы в очередной раз получить отказ и совет найти девушку или парня среди сверстников. — Такое иногда случается, Кен, — мягко улыбнулся Мукуро, постукивая пальцем по столу, — это называется взросление. — Да пошел ты, — беззлобно отмахнулся тот, потягивая через трубочку банановое молоко, — я серьезно. Почти никуда не ходишь с нами… — У меня дополнительные занятия, я же говорил. — Да чет тебя этот хмырь уже совсем загонял! Может, глаз на тебя положил? Ты-то и так уже отличник по его предмету. — Совершенство тоже нужно поддерживать, друг мой. Когда прозвенел звонок и одновременно с ним открылась дверь, Мукуро привычно затаил дыхание. Хибари никогда не опаздывал: со звонком входил в кабинет, скидывал наброшенный на плечи пиджак на спинку стула и обводил взглядом класс, чтобы проверить отсутствующих. Обычно он смотрел пристально, будто запугивая тех, кто пришел, но на Мукуро взгляд рассеивался. И понятно было на самом деле, почему. Точнее, Мукуро догадывался. Ведь он и сам понимал, как трудно скрыть вожделение во взгляде, когда приходилось сдерживать себя каждый раз, чтобы не схватить за руку, не притянуть к себе… — Учитель, давайте разберем роман «Сердце» Нацумэ Сосэки, — поднял руку Мукуро, сжимая вторую в кулак. — У нас иная тема урока, — почти процедил Хибари, смерив его уничтожающим взглядом. — Я не займу много времени, просто недавно прочел роман, и он оставил много вопросов. — Когда дойдем до него, тогда и поговорим. — Но в учебной программе его нет. — Вот именно. — Что же вы, учитель, рубите на корню интерес ученика к японской литературе? — ехидно спросил Мукуро. — Я бы послушал, — скорее, из чувства солидарности согласился Чикуса, заметив его рвение. Хибари поджал губы, на мгновение прикрыл веки, наверняка изнывая от желания перебить всех присутствующих, и сел на стул. Показалось или нет, но Мукуро почувствовал в его движениях какую-то странную обреченность. — Говори, — холодно произнес он, скрещивая на груди руки. — Меня интересует, существовала ли в то время, когда был написан роман, цензура? Потому что я явно угадывал в чувствах главного героя романтические мысли к своему учителю. Странно, что дали опубликовать роман. Хибари будто ждал чего-то именно такого. Неудивительно, исходя из того, кто задавал ему вопрос. — В печать выходили и более смелые произведения, поэтому никаких опасений автор точно не испытывал. И ты заблуждаешься, в романе описывается дружба учителя и ученика, а главные темы даже не затрагивают их отношения. — Но если бы затрагивало. Разве это не было бы трагедией не только учителя, но и ученика? — Ты правильно выделил, что это бы стало трагедией. Как правило, такие чувства не оставляют после себя ничего хорошего. — Я читал «Сердце», но, по-моему, там вообще все о другом… — недоуменно вклинился в диалог Чикуса, но Мукуро его перебил: — Из каждого правила есть исключения. — Возможно. Если все взаимно. Я не думаю, что учитель может себе позволить заинтересоваться учеником. — «Не может позволить заинтересоваться» не равно «не может заинтересоваться». Имеют место быть искусственные ограничения. — Эти ограничения естественны. Не может идти речь о доверии между учеником или учителем, если последний позволяет себе поползновения. — Но если инициатор — ученик? Нет никакого давления, нет принуждения. — Мукуро, — скрипнул зубами Хибари, — обсуждение ушло в сторону от романа. — Тогда обсудим его после урока? — нагло предложил Мукуро, продолжая улыбаться. Нет уж, закончить школу, так и не закрыв гештальт… Он чувствовал на себе удивленный взгляд Кена, слышал перешептывания одноклассников, слабо понимающих, что, собственно, происходило, но ему было все равно. Хибари должен был уступить хоть в чем-то, хоть один раз, а дальше уже было бы легче удержать его с собой. Видимо, учитель понял, к чему этот балаган был устроен. Он поднялся со своего места, присел на краешек стола, склонил голову набок; длинная челка качнулась следом, оголяя высокий лоб. — За нарушение дисциплины уроке я лишаю тебя баллов, — ровно, отчеканивая каждое слово, произнес он. — Впредь думай, прежде чем что-то произнести. — Довыделывался? — шепнул Кен недовольно, когда Мукуро уже задумчиво смотрел в окно, не сильно расстроенный наказанием. — Думаю, стоит идти ва-банк, — решительно хмыкнул он, пропустив мимо ушей реплику друга. Он уже заканчивал школу, растягивать все более было бессмысленным. После уроков, когда большая часть учеников схлынула по клубам и по домам, Мукуро заглянул в пустой кабинет японской литературы. Чистую серую доску озаряло закатное солнце, переливалось бликами на гладких партах и в волосах Хибари, задремавшего за столом. Мукуро тихо подошел ближе и коснулся взъерошенной макушки. Мягкие. Он ошибся в своих ожиданиях. — Доволен? — глухо прозвучал хорошо знакомый голос. — Почти, — признался Мукуро, продолжая пропускать между пальцев тонкие нити блестящих черных волос. Хибари зашевелился, слегка отстранился и откинулся на спинку стула, зевая. Недовольно уставился на Мукуро. — И что ты устроил? — Признание в любви. — Своеобразное. — Палевное? — Я бы даже сказал слишком. Они замолчали. Мукуро сидел на краю стола рядом с учителем и смотрел на него, любуясь казавшейся золотистой в закатном свете кожей и пушистыми ресницами, бросающими дрожащую тень на нее. Хибари глядел в окно, подперев рукой щеку, и тишина между ними казалась очень уютной. — Я тоже влюблен был в своего учителя, — наконец, сказал Хибари, улыбнувшись. Мукуро не понравилась эта улыбка: теплая и непривычно грустная, она не должна была принадлежать кому-то другому. — Это нормально. И это проходит. Скорее всего, ты испытываешь просто влечение, присущее многим подросткам. Взрослые кажутся идеальными… — Ох, это не мой случай, я вас идеалом не считаю точно, — без обиняков открестился Мукуро и тихо засмеялся, когда Хибари сузил глаза, покосившись в его сторону. — Если бы ты не был моим учеником, то я бы уже давно избил тебя. От такой откровенности Мукуро сильно удивился. Впрочем, это было похоже на правду. Иногда учитель выглядел так, словно вот-вот врежет кому-то под дых. — И как часто вы этим занимаетесь? — Чем? — Избиваете людей. — Когда они меня раздражают. — Значит, часто, — резюмировал Мукуро. — Часто, — согласился Хибари. Они смотрели друг на друга в полной тишине, не двигаясь и даже почти не дыша. Мукуро готов был поклясться, что Хибари чувствовал к нему то же самое. Что он тоже хотел коснуться к нему, прижать к стене или парте, запустить пальцы под рубашку, огладить плечи и грудь, услышать, как тяжелеет дыхание и затягиваются поволокой глаза… — Чего ты хочешь? — спросил зачем-то Хибари. Ведь он знал. — Вас, — уверенно и спокойно, улыбаясь. — Значит, это послужит тебе еще одним уроком. Хибари поднялся, надменное выражение лица сменилось безразличным, серым. Он протянул руку, чтобы коснуться щеки Мукуро, тронул большим пальцем приоткрытые губы. — В жизни мы получаем не все, что хотим, Мукуро, — стальные нотки в голосе били напалмом. — Я не сковываю себя правилами, как ты мог подумать, я просто не хочу тебя. Смирись с этим, наконец. Или нет — мне все равно. Такая резкая перемена настроения немного обескураживала. Мукуро, наверное, впервые выглядел растерянно. — Было забавно, но сегодня ты перешёл границы, — продолжил Хибари, убирая руку от его лица и как ни в чем не бывало накидывая на себя пиджак. — Если подобное повторится, придется вызывать в школу твоих родителей. — Оя, — фыркнул Мукуро, придя в себя, — не пытайтесь угрожать мне родителями. Может, стоит побояться самому? Кея. Хибари дернул бровью, услышав небрежное фамильярное обращение к себе, и, схватив Мукуро за воротник, прижал его к доске. — Не выводи меня из себя, мелкое травоядное, — зашипел он, вызывая легкий смешок со стороны Мукуро. — А вы, стало быть, хищник? — насмешливо протянул он. — Но это ведь я веду на вас охоту. Он резко подтянул его к себе, крепко обхватывая за талию, прижимая к себе; второй рукой стиснул челюсть, не давая отстраниться, и прильнул к раскрывшемуся рту. Сразу же скользнул языком внутрь, крепче сжимая пальцы, удерживая рядом с собой. На вкус Хибари был мятно-коричным, как чай, который он любил. — Как ты смеешь… — дрожащим от гнева голосом выдохнул он, когда Мукуро отстранился от его, чтобы глотнуть немного воздуха. Но тут же же припал снова к столь желанным губам. В тишине темнеющего кабинета слышалось лишь их сбившееся дыхание и влажные поцелуи. Затем — глухой звук удара вырвавшегося из железной хватки Хибари, и звон металла по плитке, когда Мукуро, едва не потеряв равновесие, отшатнулся и натолкнулся на парту. Боль он ощутил не сразу, опьяненный захлестнувшими его эмоциями. Сердце билось в груди как раненая птица, губы покалывало, и от волнения дрожали руки. Сладостное мгновение, пролетевшее почти незаметно. Хибари стоял напротив него, растрепанный, злой и раскрасневшийся. Мукуро навсегда запечатлел в памяти этот невиданный образ, уязвимый и невыносимо прекрасный. — Я тебя убью сейчас, — в голосе нескрываемое отвращение, что никак не хотело вязаться с тем, что было ранее. Хибари шутил с ним, говорил и смотрел вполне приятельски. Он тоже хотел — Мукуро знал это. Так должно было быть. ...Мукуро спасли учителя, ведущие клубные занятия и сбежавшиеся на шум. Мукуро мог бы и сопротивляться, но он был обескуражен, поэтому не смог ответить. Щеку обжигал удар, саднило задетое в драке плечо, но больно было от другого. До него только дошло, что «нет» учителя — это было действительно «нет». Не «постарайся еще больше», не «жду, когда ты подрастешь» — это было твердое и уверенное «нет, потому что я тебя не хочу». И на следующий день Хибари не вернулся в школу. Мукуро пытался его найти: чтобы извиниться — так он говорил, но на самом деле нет. Он просто не мог справиться со своими чувствами, которые оказались сильнее него. Он желал его, но потеряв даже возможность его видеть, понял, что помимо вожделения он испытывал и другое: ему нравилось говорить с ним, они были словно на одной волне, понимали друг друга… Мукуро начал ценить это только после того, как потерял. И после окончания школы, поступив в престижный университет, получив хорошую работу, дослужившись до высокой должности, обзаведясь невестой, огромным домом и машиной, в окружении друзей, он все еще вспоминал те дни, когда терзался желанием, хотя мог бы наслаждаться счастьем, которое у него тогда было. Мария обнимает его плечи, смешно хмуря лоб во сне, и Мукуро улыбается. Она умная, добрая, милая и веселая — та, кто ему нужна, но он все так же рядом с ней не может выкинуть из головы те серые глаза и надменную усмешку на тонких губах…