Похорони меня заживо

— Принёс?       Нет, блять, просто пришел, чтобы сказать, что сегодня с радостью в подъезде заночую.       Я натягиваю свою самую палево-актерскую, издевательскую и немного очаровательную улыбку и ловко вытаскиваю скрытую под джинсовкой руку, показывая, мол, "сюрприз", нахуй.       Минуту мы молча втыкаем на пиздецки помятый хилый букетик.       Гребаные ромашки.       Кенма стоит, оперившись спиной о дверной косяк, скрестив руки на груди. Голой ногой перегораживает мне путь "домой". Он всегда ходит по дому в одной большой футболке, прикрывающей только зад или в моей кофте, в рукавах которой тонет.       Мимо проходит какой-то чувак, я оборачиваюсь и понимаю, что это наш сосед сверху, который в открытую смотрит сейчас на моего припизднутого. Я стреляю в соседушку злым взглядом, но ему похуй: так и ушел наверх, пялясь во все глаза. Делаю в голове заметку о том, что надо бы ему их выбить как-нибудь, чтоб неповадно было и с наимилейшей улыбкой оборачиваюсь на невозмутимого Кенму. — Солнышко, ну так что?— осторожно спрашиваю я. — Завали ебучку, я ещё думаю, — спокойно, но в своей грубой манере отвечает он. Спешу пояснить, что эту быдлятину он немного от меня похватал, каюсь.       Иногда Козуме встречает меня с игривым настроем; иногда просто милым; порой даже хнычет, вешаясь мне на шею; а иногда— вот так... Нет, ну у него точно биполярочка. — Один.— выносит вердикт мое жестокое «солнышко», забирая цветы и, все-таки впуская меня.       И тут я немного охуел. — А почему один? Три бывает обычно же... — За качество? — коротко и как ножом по сердцу.       Сволочь ты недоебаная, знал бы ты, сколько я искал по району эти твои ебучие ромашки; уже нашел, но тетка, продающая последние, отдала их кому-то перед моим же носом. В итоге я просто сорвал их на какой-то клумбе пока на меня смотрели как на старого бомжа, да и, учитывая мое похмелье, хоть представляешь насколько я заебался?       На уме одно, а вслух, конечно: —Оу, ну хорошо. Что мне делать?       Ответ следует незамедлительно: — Убери бардак в доме, помой посуду, полы и...Так...В ванной наведи полный порядок. И сделай мне чай.       Я, мысленно считающий в голове, чтобы меня не наебали, сразу торможу: — В смысле чай? Это лишнее... — Чай — на случай, если сегодня не хочешь спать на полу. Конечно, твое дело, а, вообще… — хозяин повышает тон и говорит свое типичное: —Тебе дохуя сложно что-ли?       Мда.       Потом мой прораб берет с кухонного стола старинную странную и, только между нами, — стрёмную вазу, вынимает оттуда уже засохшие фиалки и, сменив воду, кладет в нее новенькие и помятые ромашки. И просто уходит со словами: — Я работать.       Я гадаю, какая работа на этот раз: будет играть в приставку, наденет свои гарри-поттерские очки и сядет за ноут или пойдет в свою, так называемую мастерскую? Правильным ответом оказывается последнее. Это значит, что Козуме будет рисовать и часа два, как минимум, его не отвлекать.       Мне остается лишь тяжело вздохнуть и приняться за свои дела.       Пожалуй, пора уже пояснить всё это дело. Начну с того, что это квартира Кенмы, а я тут «на птичьих правах» снимаю у него комнату (ну спим-то мы чаще в одной). И, дело в том, что я частенько побухиваю. Кенма называет это "алкогольной зависимостью тяжёлой степени" или "я кину тебя на лечение, алкаш". Короче, моя привычка, как скромно называю я своё трехлетнее стабильное прибухивание моему "хозяину" очень не нравится.       Сначала мы просто ругались, и он угрожал, что выпрет меня к хуям собачим. Но потом вдруг придумал затею покруче: ее суть в том, что я должен за каждый свой проеб, то есть, за возвращение в пьяном виде, на следующее утро проснуться с будильником, заботливо заведенным моей хозяюшкой на шесть утра, и топать за цветами. Каждый раз я покупаю что-то особое, типа, смотря как обложался: если сильно — розы, пионы, в общем, что-то дорогое; если не очень — что-то лёгкое и простое, например, фиалки, тюльпаны, ромашки эти сраные.       Название своего цветочного наказания я узнаю с листочка на двери, когда обуваюсь под похмельные боли в голове и тошноту. А потом прихожу и делаю какие-то разные дела по дому, за каждое из которых даётся какой-то балл. И баллов нужно набрать ровно 9. Почему девять, а не десять? Не очень понял, но Козуме объяснял это тем, что ничего идеального в мире нет, типа, полных ста процентов не существует, приплел даже уроки физики, короче, не шарю вообще за эту философию. Таким образом, за цветы я получаю от одного до трёх баллов; за мытьё посуды, уборку бардака в доме, прогулку в магаз — по одному; а мытье полов дает мне три балла. Самое большее награждается за уборку балкона и мытьё ванной комнаты — целых пять баллов. Оценки этой хуйне давал мой хозяин, и, как по мне, не очень справедливо. Например, мыть полы — это высший труд, ведь квартира довольно большая, тут баллов пять, как минимум! И готовить я нормально не умею, ебусь на кухне с роликами из гугла по типу: "Как варить пельмени, не забрызгав себя кипятком насмерть". Ну, вы поняли.       Со временем я понял две вещи: во-первых, цветы выбираются не под эту систему, а в соответствии с настроением Кенмы; а во-вторых, что я, мать вашу, влюблён в своего садиста.       Насчёт этого человека можно говорить много, поэтому скажу лишь то, что познакомились мы из-за волейбольного кружка, и он, капсом, — творческая личность.       Этот парень занимается всем одновременно: то играет свои приставочные игры; то придумывает всякие дизайны всего, что взбредет в голову; то пишет какие-то рассказы, фанфики порнушные, я, кстати, даже пару раз на них дрочил; то художничает в своей местерской; но его настоящая профессия — ландшафтный дизайнер. Впрочем, работает он на дому, совмещая свою основную работу с ещё какой-нибудь. Недавно, к примеру, работал в цветочном магазине.       Также Козуме часто не спит ночами, ебясь с дедлайнами, и, оставляя меня с правой рукой в ванной или выпивкой на улице. А ещё, он восхитительно рисует. Мне прям нравится, хоть я за искусство и не шарю. И всегда говорит, что это все хуета и никому не показывает свои картины, скрывая от всего мира свои способности. Кроме меня. И мне кажется, что у него внатуре талант.       Люблю его. Ебнутые мы, конечно, доведем друг друга однажды. Но люблю. И характер его люблю; все эти недоистерики, когда он орет на меня; экзестенциальные кризисы, когда говорит о том, что все, что он делал всю свою двадцатилетнюю жизнь — херня бессмысленная; депрессивные состояния, когда он не вылезает из кровати. Ну и мордашку милую, что хоть убейся, разумеется. И неудивительно же, что сосед так пялится, понимаю. Понимаю, но не принимаю, уж извините, но, что моё — то неделимо, извольте потеряться. Хоть убью за него, пусть только попробует кто-то тронуть.       В такие редкие моменты ревности я даже рад, что этот социопат не очень часто выходит из дома, что существенно снижает риск моего заключения за убийство.       Любит ли он меня? Не знаю. Никогда не поймешь, что творится в этой его голове. Там какие только тараканы не водятся. Но почему-то каждый раз, когда он встречает меня у порога, даёт задания и баллы, я понимаю одну забавную штуку — он заботится, на самом деле, пытается меня отучить бухать своими методами. Не понимаю, что это: доброта душевная, ведь, он добрый по своей натуре или реально что-то большее?       Мне даже стыдно, честное слово. Не заслужил он такое уебище как я. А я не заслужил и никогда ничем не заслужу его, хоть уберу миллион раз ебучий этот балкон и миллиард раз отдраю ванную.       Я никогда не наберу достаточно баллов.       Хватит, не люблю создавать мозговой штурм, это слишком по-Кенмовски. Добавлю только, что мы — как небо и подземелье, у которых ничего общего. Но так чётко сочетаемся, что я сам в ахуе: как мы так живём?       Я делаю чай определенной крепости и температуры, добавляю две с половиной ложки сахара и размешиваю, смотря на дохлые ромашки, и, невольно усмехаясь.       Возможно, однажды я бы принес ему все самые дорогие цветы и предложил жить вместе вот так всегда. Только я не хочу портить ему жизнь. Не имею права. Даже, если изменюсь. Но, как там говорят, «горбатого могила исправит»? Бред собачий, меня не исправит могила, все круги ада и пытки средневековья. Такой вот я хуевый. Только ебало и тело нормальное и имею. "Впрочем, однажды лишусь и этого...", — проносится у меня в голове, когда я задерживаю взгляд на зеркальце, висящем на полке с разнообразными коробочками пакетированного фруктового чая. Хоть я и сходил в душ, видок у меня тот ещё: тёмные синяки под ещё и опухшими глазами; отцветшие у корней крашеные в черный волосы; синяк на скуле, подрался с кем-то, не помню когда и где; какая-то царапина на губе, происхождение которой тоже не припоминаю, но, должно быть, поцарапался о крышку бутылки в попытке открыть. Я и не стремное чмо, но... Скажем просто, алкаш алкашом.       Я, наконец, иду в комнату Кенмы и, слава богу, не забыв постучать, открываю дверь под приглушенное "заходи". — Я всё сделал! — довольно говорю я. —Угу… — Козуме калякает что-то на стене.       Он изрисовывает стену всегда, когда ему не хватает вдохновения или настроение особо паршивое. Что из этого происходит сейчас я пока не понял.       Стою с остывающей чашкой чая, испускающего химозный аромат груши и яблока и смотрю на то, как под изображением сакуры, бледная рука с длинными изящными пальцами выводит какие-то узоры ярко-красной краской.       Интересно, сколько уже слоев краски на этой стене? До моего прихода в это жилище, этот парень тоже так рисовал на ней.       Задумавшись, я делаю шаг в сторону и натыкаюсь ногой на картину, чуть не убив ее насквозь. — Прости-прости...— мгновенно начинаю извиняться я.       Козуме бросает короткий взгляд на свою чудом неповрежденную работу какого-то осеннего пейзажа и, равнодушно фыркнув, произносит: —Да похуй.       Я понимаю, что он имеет ввиду: это отстой,и все картины в этой комнате — просто отстой. И он такой придурок из-за того, что так думает, вот честно. — Правильно, сейчас же весна.       Блять, что..?       Извините, а бешенство передается половым путем?       Пока я размышляю над хуйней, что сморозил, Кенма вдруг звонко смеется, и я, старательно игнорируя внутренний кринж за себя, тоже улыбаюсь.       Он забирает чай и, сделав глоток, вдруг возвращает его обратно в чашку. — Ты ебанат?       Я... — Чё? — Хуй в ачё, блин, сам допивай!       Я боюсь пробовать, но, если не сделаю это, то скончаюсь от недотраха или меня придушат подушкой во сне.       Пиздец... — Ну как?— издевательски тянет Кенма. — Хозяин, знаете, на что это похоже? — На что же? — Ну...Соленый огурец, мой Кенма его ест... — да, если вы ещё не поняли: я живу по принципу «никогда не сдавайся — позорься до конца». — Или на твои будущие слёзы, когда будешь на улице ночевать. — с насмешкой фыркает Козуме и дарит мне лёгкий подзатыльник.       Ради таких моментов стоит жить.       Творец отворачивается рисовать дальше, а я тянусь к нему, обнимаю со спины. — И как мне извиниться? — шепчу я ему на ухо, мимолётно целуя оголенное плечо.        Мне тихо хмыкают в ответ. — Не ходи сегодня. И завтра. Всю неделю! — хоть он говорит бодро, мне почему-то кажется, что он расстроен.       Я понимаю, что он имеет ввиду: не бухать всю неделю. Заебись.       Пару раз такое бывало, и я срывался и психовал, посылал Кенму всеми словами мира, пока он смотрел на меня с молчаливой усмешкой и горьким "так и знал" в глазах. —Хорошо.       Козуме неверующе фыркает и его рука вздрагивает, делая лишнюю полосу, отчего рисующий вздыхает вселенски усталым вздохом. — Я не вру. Если уйду, —"...можешь меня не впускать!"—чуть не продолжаю я, но он же впустит...— Не знаю. С фантазией здесь ты у нас дружишь, так что придумай что-то! — Хорошо, наказание будет максимально жестокое.       Потом Кенма как-то натянуто усмехается, а я, кажется, ощущаю эту печаль даже сквозь его кожу, которую я вдыхаю как самые лучшие цветы на свете. — Чё рисуешь-то? — Есть такой цветок...Ты не поймёшь, наверное... Хиганбана называется. Он красивый, но у него немного грустное значение. Мне уже не нравится, если честно. — Тогда зачем рисуешь? — Может, жду, когда ты меня остановишь?       А дальше слов и не надо. Я разворачиваю его к себе; целую эти пухлые, самые дорогие на свете губы, за которые и умереть не плохо и убить не грех; глажу пропахшими табаком пальцами краснеющие от смущения щеки, измазанные жёлтой краской.       Порыв страсти у нас обоих накаляется, стоны Козуме становятся более пошлыми и нетерпеливыми; и вот, мы уже голые, а я прижимаю его к этой красной невысохшей краске; сжимаю упругую попу, когда он сам впечатывает меня в стену, покрывая поцелуями, блуждая руками везде, где только захочет.       Мы так и трахаемся на полу в этой мастерской, измазанные краской, горячие и счастливые.       Я срываюсь на пятый день. Прошу заметить: это мой рекорд.       Самое странное, что Козуме впервые так сильно плачет из-за моего срыва, пытается меня остановить, но я правда больше не могу.        Господи, я ненавижу себя всеми фибрами своей проебаной души, клянусь; знали бы вы, насколько сильно я себя ненавижу.       Я плачу и сам от того, что не могу сдержать обещание; уже рыдаю, когда ударяю того, за которого жил и клялся убить; убегаю, зная, что мне больше нет прощения.       Зачем-то возвращаюсь в 4 утра, сильно подравшийся, надравшийся, как животное, и лежу на пороге, моля об извинениях Кенму, который, только открыв мне дверь, сразу же заперся в своей мастерской. Когда он впустил меня, я даже взглянуть на него не успел— так и ебнулся на ковер, заблевав его в сотый, наверное, раз за время пребывания в этом месте, которое так и хочется назвать домом — вот только я не настолько бессовестный.       В какой-то момент я отрубаюсь, надеясь, в момент пробуждения встретить свое цветочное наказание на двери.       На эту блядскую «хуибану» я убиваю два дня, ночуя в одном круглосуточном баре, а когда возвращаюсь, то даже не особо удивляюсь. На что я надеялся?       Кенма исчезает из моей проебаной жизни, оставляя только ключи от квартиры и мастерскую со своими прекрасными картинами и стеной, беспорядочно измазанной кровавой краской с того самого дня, когда мы трахались буквально на ней же.        А ещё, все уже высохшие цветы, которые я приносил; все мои косяки, разбросанные по полу и свежие ромашки в стремной вазе, которая почему-то кажется мне сейчас невероятным произведением искусства...       10 баллов, Куроо Тэцуро, покойся с болью.