icy thorns on your hands

Шинобу пока не готова. Доума же собирается это исправить. Её руки перевиты ледяными лианами; кое-где на них видны полу-засохшие лужицы-разводы алой крови, не свёртывающейся на замёрзшей воде. Голова Кочо склонена на грудь, волосы двумя волнистыми водопадами прикрывают бессознательное лицо. Пусть у неё не осталось больше ни меча, ни памятной бабочки-образа она всё ещё столп (человек то бишь. какая же жалость); в её венах всё ещё цветёт и пахнет сквозь кожу яд глицинии с парой десятков различных примесей. Доума не просто так оценил её заслуги, у него всё ещё немного плывет перед глазами. Непонятно лишь одно — последствие ли яда это ощущение или всё же реакция не привыкшего сознания на бурлящие внутри эмоции. Сродни опьянению, которого Доума никогда не испытывал, но так часто видел со стороны. Источник его дурмана слабо шевелится в путах. Мелкие ледяные шипы, безжалостно жалящие открытые участки кожи, не вырывают из слабо поднимающейся грудной клетки даже острого вздоха. Только скрежет маленьких зубок от чёткого осознания: она в плену. — Милая Шинобу, ты очнулась быстрее, чем я думал. Доума опускает веер, из-за которого всё это время внимательно наблюдал за ней, следил за малейшим изменением состояния Кочо. Она такая тонкая, хрупкая и маленькая в своей обманчиво-широкой форме охотников. Чуть-чуть перестараешься, сожмёшь ледяные путы сильнее, чем следовало бы, и ажурные кости треснут. Доуме этот звук сладок и приятен — чаще всего он символизирует начало трапезы, но сейчас случай совсем другой. Исключительный. В её глазах блестит безмолвный ужас: не за себя и даже не за своё непонятное положение в когтистых лапах Второй высшей Луны. Доума склоняет голову к плечу, откладывает веер в сторону. Шинобу не прекращает поражать его. Ей ведь почти ни капли не страшно. Доума слишком хорошо знает, как пахнет чужой страх (не важно обычного ли человека или охотника на демонов). Его нотки в свежем ночном воздухе не перебьёт даже кровь и глициния. Она молчит, плотно сжав мертвенно-бледные губы, на которых не осталось ни единой капли цветного пигмента. Доуме не нравится тишина, он не чувствует прекрасного злого яда её слов, плавно текущего в уши и зажигающего в груди тепло. Шинобу выбита из мира, где её план сработал; оттуда, где она уже наверняка мертва и наслаждается долгожданным спокойствием, а не его обществом. — Разве ты не хочешь спросить меня о своих прелестных учениках? Узнать, как они поживают? Уголки её губ судорожно дёргаются. В итоге усмехнуться у Шинобу получается лишь одной половиной рта. — Раз живы я и ты, значит мертвы они. Это единственный возможный расклад. — Мне жаль, что твой план, Шинобу-тян, провалился. В нём почти не было изъянов и он определённо лучший и самый интересный из всех, с которыми за прошедшие века я имел дело, — Кочо уже не улыбается: она бессильно скалится, не в состоянии пошевелить даже запястьем. Доума поднимается с подушек ей навстречу, трепетно обходит прелестную композицию по кругу, рассматривает каждый погруженный в плоть шип. Тонкие запястья, задранные вверх уже почти посинели от продолжительного контакта со льдом. Доума хмурится и качает головой: он слишком ценит прекрасное (Шинобу в целом), чтобы вот так, топорно и грубо, портить прекрасное тело. Если порезы определённо добавляют Кочо шарм, то вот обморожение (почерневшая, грубая кожа) юным девам ещё никогда не шло. — И всё же моя кровь, должно быть, не слишком приятна на вкус, раз ты решил полностью выпустить её из моего тела. Горчит? Или тело ломит? — Шинобу даже не пытается повернуть голову в его сторону. Если бы её хоть немного беспокоила собственная смерть, то она бы не выпускала его из пределов видимости, следила за каждым движением и взглядом. Кочо же может хоть немного тронуть лишь вопрос, как именно она уйдёт из этой, вмиг ставшей до омерзения бесполезной, жизни: жрать ведь он её сейчас явно не собирается, — или это такой способ сервировки? — широкая, до дрожи широкая, ладонь обхватывает её за шею. Острый коготь скользит по подбородку, в катастрофической близости от слабо бьющейся сонной артерии. — Если бы я занимался твоей сервировкой, то десертом определённо был бы твой милый, острый язычок, — он надавливает острым когтем чуть сильнее. Пьянящая струйка крови тут же стекает вниз, пачкает демону пальцы, — разумеется, когда из него выйдет последний грамм глицинии, — Шинобу не может предвидеть того, что Доума сделает: тихий, полу-задушенный вскрик тому явное доказательство. Клыки с лёгкостью ещё большей, чем шипы ледяных лиан, вспарывают плоть на открытом плече. Кочо старается не дёргаться, потому что так вгонит шипы ещё дальше себе под кожу. Доума почти урчит от удовольствия, подступая к Шинобу почти вплотную и обхватывая её свободной рукой за талию. Горько-сладкая, жгущая кончик языка и рот, кровь оказывает на него почти наркотический эффект. Доума горит изнутри, проходит пару кругов ада, застревает в чистилище и взмывает подозрительно высоко в небеса. Он проделывал этот нехитрый ритуал десятки сотен раз. Кровавое пиршество приносило вязкую сытость, отдающую приятной тяжестью в желудке и тёплой силой в конечностях. И больше ничего. Доума отрывается от пьянящего ядовитого коктейля лишь тогда, когда Шинобу прошибает крупная дрожь. Скованное льдом тело обмякает. Демон утирает клыки, проверяя пальцами пульс на девичьей шее. — Вот чёрт, перестарался. Ты уж прости меня, милая Шинобу-тян. Просто невозможно было оторваться. Доума кидает последний, прощающийся взгляд на две аккуратные красные точки, из которых до сих пор медленно вытекает такая желанная кровь. Кочо теперь ещё бледнее, чем была до этого. Если он хочет, чтобы она пережила эту ночь, то стоит остановиться. И всё же рассеять магию крови: в подобном состоянии Шинобу не противопоставит ему ничего, даже если чудом очнётся раньше ночи следующего дня. Тем более Доума не страдает провалами в памяти и скудоумием: выпей он всю кровь столпа насекомого прямо сейчас, ещё неизвестно выживет ли сам. Ледяные лианы, хрустя, ослабляют свои смертельные объятья. Магия крови рассеивается, повинуясь своему хозяину. Доума не позволяет Шинобу просто соскользнуть на пол: бережно подхватывает на руки, устраивает поудобнее, едва не урча от удовольствия, когда безвольная головка приникает к его широкой груди, в которой от этого что-то пронзительно трепыхается. Доуме почти что больно от этого чудовищно-странного чувства, но улыбка на его лице от этого только шире. Он опускается вместе с Кочо в ворох подушек на своём ложе, аккуратно, трепетно укладывает возле себя. Её израненная ладонь случайно соприкасается с его: Доуме же кажется, что он коснулся мертвенного льда. — Извини, Шинобу-тян. Это была лишь вынужденная мера. Я всё исправлю. Она не может слышать его тихих извинений. Хоть если бы и слышала, то плевать ядом хотела на них. Кочо в плену, но всё ещё в здравом уме, чтобы просто так поверить лживым, хитрым и сладким речам демона, сгубившего сотни человек. Но Шинобу сейчас не здесь: возможно, ей видятся образы сестры или отчаянных погибших учеников. Доума сам растирает её оледеневшие от пут ладони. Растирает, даря живительное тепло, теми же руками, которыми отнял всё. Его самолюбия и уверенности хватает, чтобы поверить, что он в силах заставить Шинобу позабыть обо всём. Даже его фальшивая, притворная страсть сводила многих девушек с ума. На что же будет способна искренняя, самая первая и только ей, Кочо, посвящённая? Доума не верит в богов, не верит даже в своего хозяина. Какой от Музана толк, раз так и не смог дать Второй высшей Луне то, что он так отчаянно искал, продолжая закидывать в потаённый чулан всё новые и новые маски с аккуратно нарисованным на них эмоциями. А вот Шинобу, маленькая, бурлящая от злости и яда, смогла неожиданно впрыснуть в его вены вместе с глицинией ещё и что-то поразительное. Если бы Кочо была демоном, Доума бы решил, что это её особенная, наркотическая магия крови. Но она всего лишь человек, пусть и столп. Человек, ставший божеством. О, Доума хорошо знает, какого это. Только вот никогда бы не поверил, что когда-нибудь сам падёт в ноги выдуманного, искусственно созданного идола. Шинобу скована уже не ледяными путами, его руками, из которых бабочке не получится выпорхнуть. Она ничего не чувствует сейчас, а Доума задыхается своими чувствами, чей болезненно-сладкий привкус осел на клыках и языке. Ему почти что жутко: несмотря на все обстоятельства, своей власти он сейчас не чувствует. Только будоражащую застоявшуюся кровь эйфорию.