Эпилог

Кажется, воздух никогда не был так чист, как сейчас. Еще один глубокий вдох, я закрываю глаза и просто сижу на лужайке перед домом. Солнце ласкает мое лицо своими теплыми лучами. На деревьях поют птицы, трава зеленеет, появляются первые одуванчики… Наши с Китнисс одуванчики. Помню, когда я вернулся из Капитолия в полуразрушенный Двенадцатый дистрикт, тоже была весна. Тогда, на следующий день я нашел на своем пороге одуванчик. До возвращения моя память была подобна пазлу, кусочков которого становилось все больше и больше с каждым днем. События двухмесячной давности начали обретать новые очертания, ведь ранее все происходящее казалось мне обычным сном. Доктор Аурелиус смог вернуть меня, но не полностью. На следующий день после приезда ранним утром я пошел в лес. Ограждение не было под напряжением, поэтому уже не следовало опасаться выходить за границы дистрикта. Мне не нравилось, что цветы, ранее цветущие возле моего дома, увяли. Двенадцатый выглядел так, словно людей здесь не было многие десятилетия, а на самом деле лишь один год. Пустые дома, вокруг пепел и останки тех, кто не смог выбраться вовремя. Среди них была и моя семья… Я никогда особо не разбирался в цветах и растениях, в отличие от Китнисс и ее матери, поэтому выкопал первый попавшийся куст неизвестных цветов. Отдаленно они напоминали мне розы, поэтому я даже удивился, что такие красивые цветы выросли в дикой местности. Я впервые увидел Китнисс, когда работал на лужайке, она застала меня врасплох. Китнисс молча посмотрела на меня так, будто бы увидела привидение. Наверное, так оно и было, ведь из-за влияния охмора я слишком сильно изменился. Я пытался убить ее. Капитолий заверил меня, что девушка, которую я любил больше жизни - монстр, переродок, но на самом деле монстром был я. Затем Китнисс перевела свой взгляд на цветы и убежала, не сказав ни слова. И тогда я понял, какую оплошность совершил. Ведь я видел раньше эти цветы – вечерние примулы, в честь которых назвали Примроуз. Один из таких цветков был в старой семейной книге растений Эвердинов, там я его и увидел. Что я наделал? Только причинил ей еще больше боли. Когда Сальная Сэй пришла позвать меня на завтрак, я вежливо отказался. Я не хотел показываться на глаза Китнисс, не хотел причинять ей еще больше боли, но Сэй была непреклонна. Захватив с собой свежеиспеченный хлеб, мы отправились к дому Огненной девушки. Как я и предполагал, она даже не посмотрела на меня, молча поедая стряпню Сэй. - Я больше не хочу убить тебя, Китнисс, - я постарался придать своему тону как можно больше уверенности. - Доктор Аурелиус сказал, что я излечился от охмора, но и ты не должна игнорировать его звонки. Он ведь хочет помочь. Она заглянула мне прямо в глаза, пытаясь отыскать там что-то. Конечно, она не доверяет мне. Она пытается понять, не обманываю ли я ее, не еще одна ли это уловка, чтобы усыпить ее бдительность, дабы иметь возможность убить ее во сне. Я не хочу убивать Китнисс и сейчас, если честно, я не очень понимаю, почему хотел. Наверное, все это из-за охмора, но ведь я всегда считал себя человеком с сильной волей, но все же они меня сломили, подчинили себе, сделали очередной пешкой в их играх. Сэй рассказывала о том, что все же лучше жить в руинах, чем под землей в Тринадцатом, но это единственное, что я уловил из ее длительного монолога. Все это время я смотрел на Китнисс, пытался разгадать ее. Если два года назад это было сложно, то сейчас почти невозможно. Она окончательно закрылась в себе. Сразу после нашей трапезы я отправился к чулану за лопатой. Я больше не хочу, чтобы Китнисс было больно, ведь эта девушка и так натерпелась больше других. Посадить примулы было плохой идеей. Это оказалась полностью моя вина, это я не обратил внимания на схожесть этих растений с вечерними примулами, которыми они и оказались. Когда я вышел из дому, Китнисс стояла на лужайке и смотрела на цветы. Она удивилась, увидев в моих руках лопату: - Что ты собираешься делать? - Выкопаю цветы, - ответил я, сжав сильней лопату в руках. - Не нужно… - Это моя вина, Китнисс, - я ее перебил. – Я не знал, что это примулы. - Они прекрасны, Пит. Не нужно их выкапывать... Проходит некоторое время, пока она начинает привыкать к моему присутствию. Наши трапезы больше не столь немногословны, разговаривает не только Сэй и ее внучка. Мы начинаем с нелепых разговоров о погоде, а заканчиваем воспоминаниями о прошлом. Китнисс решила записывать все в ее старую семейную книгу о растениях. Мы договорились, что вместо фотографий, которых у нас не было, я буду рисовать. Мы вспоминаем все: от Жатвы, где нас избрали трибутами, до мятежа, который охватил весь Панем. Китнисс записывает даже самые мелкие детали. Потом мы получили письмо с фотографией новорожденного сына Финника и Энни. Даже Хеймитч не сдержал слез, и это было отнюдь не из-за ликера, как он твердил позже. Постепенно Китнисс привыкает ко мне, мы сближаемся, хоть и для этого понадобилось немало времени. Мы много говорим, между нами больше нет того напряжения, которое присутствовало раньше. Неужели жизнь вернулась в свою колею? - Ты вернулся, Пит, - однажды сказала Китнисс. – Я очень этому рада. Тогда и я мечтал сказать ей то же самое, но пока не мог. Прежняя Огненная девушка пока еще не вернулась ко мне. Огненная Китнисс утонула в глубоком море, ее сломили, сделали из нее сумасшедшую, искра в ее глазах исчезла. Порой мне кажется, что в ее глазах все еще тлеет небольшой огонек, и с каждым днем он становится все ярче и ярче. Следующей весной Луговина, которая стала братской могилой для многих погибших во время бомбардировки, вновь стала прежней: трава зазеленела, зацвели первые весенние цветы, а вскоре появились и одуванчики. И вновь на своем пороге я нашел одуванчики, два одуванчика. За завтраком я предложил Китнисс прогуляться, она слегка улыбнулась и кивнула. Мы молча гуляли по небольшим улочкам полностью перестроенного Двенадцатого дистрикта. На месте, где был расположен Дом Правосудия, построили новый рынок, вместо сожженного Котла. Я слышал от Сэй, что торговля идет полным ходом, намного лучше, чем раньше, ведь еще больше людей вернулись в дистрикт и пытаются заново начать свою жизнь. Мы сидели рядом на зеленой траве, грелись на солнышке. Глаза Китнисс блестели, блестели от слез. Впервые в жизни я не мог подобрать никаких слов, я не мог ничего сказать, я просто молча взял ее за руку. Путь она знает, что я рядом, что мне можно доверять. Огненная девушка посмотрела мне в глаза и обняла… - Я всегда буду рядом, всегда, - шептал я ей на ухо и гладил ее волосы. И хоть она все реже ходила в лес охотиться, Китнисс пахла лесом: хвоей, сухой листвой и мхом. От нее всегда исходил этот дивный запах, даже когда она находилась вдали от леса. Казалось, Китнисс выросла там, ее кожа пропиталась его запахами, его аурой. С тех пор я никогда не отпускал ее, я всегда был рядом с ней. Даже ночью, чтобы успокоить ее после очередного кошмара. Иногда и у меня бывают приступы паники, на меня волной накатывают страшные вспоминания, но Китнисс всегда рядом, чтобы взять меня за руку и напомнить, что мы в безопасности. Она есть у меня, а я есть у нее. Жизнь шла своим чередом: Хеймитч пил, как бы мы не пытались прятать от него спиртное, но он более хитер, и с этим ничего не поделаешь; Китнисс охотилась, но скорее для себя, нежели для нужды; а я решил открыть свою пекарню, как у моего отца. Когда-то он говорил, что оставит ее мне, но теперь нет ни отца, ни его пекарни. Прошел целый год, прежде чем я решился попросить Китнисс стать моей женой. Она попросила немного времени, чтобы подумать. Я знаю, что она когда-то пообещала себе, что не будет иметь мужа, детей, ведь тогда времена действительно были тяжелые, но сейчас все по-другому. Нет больше Жатвы, нет Голодных Игр, нет ничего, чего бы люди боялись раньше, чего бы она боялась. Она любит смотреть, как я рисую. Китнисс старается наблюдать за мной бесшумно, будто не хочет, чтобы я ее заметил, но я всегда ее замечаю. Когда я решил поговорить с ней об этом, она сказала, что боится, будто я исчезну. Я обнял ее и прошептал: - Я никогда не исчезну, никогда. Сальная Сэй получает газеты с новостями прямо из Капитолия, и несколько дней назад она принесла одну к нам с Китнисс домой. Оказалось, что мятеж в Панеме повлиял не только на наше государство, но и на другие страны. Цепочка революций охватила всю планету. Главы государств в страхе перед событиями, произошедшими в Панеме, в корне изменили свою политику, дабы избежать больших жертв и кровопролитий. Революция начинается с искры, Китнисс стала этой искрой, и теперь в пламени свободы полыхает вся планета. Все они должны Китнисс за то, что имеют сейчас. Но в благодарность они забыли о ней, списали все ее поступки на болезнь… Я ждал ее ответа намного дольше, чем полагалось бы, но Китнисс согласилась. Огненная девушка сделала меня самым счастливым человеком на всем свете. Мы не хотели громкой свадьбы, не хотели большого пира, ведь нам было достаточно друг друга. Но было бы слишком некрасиво не пригласить наших давних друзей и знакомых: Джоанну и Энни с ее маленьким сыном; Вению, Флавия и Октавию – которые уже почти привыкли к жизни без лоска, яркой одежды и макияжа; Эффи, которая, как только услышала о свадьбе, вызвалась ее организовывать. За несколько дней до свадьбы, я застал Китнисс сидящей на полу возле открытого шкафа. Она закрыла лицо руками и тихо плакала, а вокруг нее лежали прекраснейшие платья. Именно те, которые три года назад сшил ей Цинна для тура Победителей. Моя Китнисс хотела выбрать платье для свадьбы. Моя Китнисс… По традиции парень и девушка должны вместе испечь хлеб, только тогда они действительно будут считаться мужем и женой. Хоть Эффи и заявила, что ничего красивого и особо романтичного в этой традиции нет, она все время плакала, все торжество Эффи проплакала, как она сказала: «От счастья, мои дорогие». Хеймитч пообещал, что не будет сильно напиваться и дебоширить, свое обещание он сдержал, как тогда на наших первых Голодных Играх. Мать Китнисс не произнесла ни слова, но на прощание, перед отъездом, пожелала нам счастья. А Китнисс… Она без сомнений была самой прекрасной невестой на всем белом свете. В простом белом платье Цинны без излишеств и капитолийского лоска. Она была самой красивой невестой. А на ее шее висел медальон, который я подарил ей на арене. Еще до Голодных Игр, до Жатвы, я представлял себе этот момент. Нашу с Китнисс свадьбу, совместную жизнь и детей, но до того момента подобные мечты казались мне неосуществимыми, а сейчас она стоит передо мной. В ее глазах больше нет грусти, нет дикого страха, лишь спокойствие и маленькие пылающие огоньки. Она вернулась… Проходит много лет, прежде, чем Китнисс соглашается завести детей. Все эти годы она по-прежнему не уверена, что опасности больше нет. Китнисс видит, и я вижу эту ужасное притворное спокойствие. Как гласят новости и телевидение: «Панем процветает!». Еще бы он процветает! На костях и крови своего народа. То, что было, нельзя вычеркнуть из книг, из нашей памяти. Люди лишь делают вид, что забыли, но на самом деле просто не хотят вспоминать. В глубине души они понимают, что цена свободы была слишком велика, а утраты невозвратимы. Еще одному дню было отведено особое место теперь уже в нашей семейной книге. В этот день Китнисс сказала, что у нас будет ребенок. Ей было страшно, мне было страшно, но я был уверен в том, что вместе мы преодолеем все трудности, как делали это ранее. Девочку мы назвали Мадж. Так хотела Китнисс, ведь именно Мадж Андерси подарила ей брошь с сойкой-пересмешницей. Светлая и добрая девушка не просто подарила Огненной девушке брошь, она подарила ей символ надежды. Иногда я смотрю на нашу дочь, в ее голубые глаза и вижу в ней не только Китнисс, но и юную Мадж. А ведь наша дочь тоже безумно любит землянику. Девочка знает об Играх и том, что мы в них участвовали. Теперь она понимает, почему мама кричит по ночам. Но теперь она говорит, что защитит и маму, и меня. Малыш пока не знает обо всех тех ужасах, которые нам довелось пережить, Генри слишком мал для подобных историй, а мы не хотим его пугать. Маленький Генри очень любит слушать истории о дедушке, в честь которого его назвали, а Китнисс любит ему о нем рассказывать. Рассказывать о том, как мистер Эвердин обучал ее стрельбе из лука, впервые повел ее в Котел… На ночь Китнисс поет им песни или баллады, но больше всего они любят, как их мама поет песню Долины: Ножки устали. Труден был путь. Ты у реки приляг отдохнуть. Солнышко село, звезды горят, Завтра настанет утро опять. Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух. И шелест ракиты ласкает свой слух. Пусть сняться тебе расчудесные сны, Пусть вестником счастья станут они. Глазки устали. Ты их закрой. Буду хранить я твой покой. Все беды и боли ночь унесет. Растает туман, когда солнце взойдет. Никто лучше нее не поет, даже птицы затихают, когда она это делает. А я просто сижу очарованный ее голосом, слушаю каждое слово… Брошь сойки-пересмешницы теперь принадлежит Мадж. Она еще не знает, что значит этот символ, хотя понимает, насколько дорога эта вещь ее матери. Сейчас я понимаю, что чувствую себя намного старше, чем я есть, но, когда Китнисс и дети рядом, я все еще кажусь себе тем молодым и полным энергии Питом Мелларком. Несчастным влюбленным из Двенадцатого дистрикта, волей судьбы попавшим на Игры вместе с девушкой, в которую тайно влюблен... Каждый раз перед сном я обнимаю ее и спрашиваю: «Ты любишь меня. Правда или ложь?». Китнисс смотрит мне в глаза несколько секунд и тихо шепчет: «Правда».

Конец.