Часть 1
22 апреля 2021 г., 17:37
Губы почти искусаны в кровь, и от этого уже совершенно невыносимо печёт, ужасно отвлекает и не даёт сосредоточиться на том, что так старательно пытаются донести на этом чертовом собрании. В голове почти нет мыслей, но зато остаётся лишь одна, и это: не-вы-но-си-мо. Невыносимо уже сидеть на одном месте в почти статичной позе, которую требуют приличия, невыносимо пытаться ровно дышать через нос и совершено точно уже невыносимо не бросать в сторону виновника этого состояния косые взгляды.
Цзян Чену кажется, что это какой-то нескончаемый сон, потому что после часа собрания мозг уже окончательно плывет, а надежда на то, что никто из присутствующих не заметил этого состояния - улетучивается с каждой секундой этого безумия.
Потому что это все - невыносимо. Душно. Настолько, что голова уже совершенно серьезно кружится, а внутри полыхает пожар, дышать сложно, почти невыносимо, а на живот давит, не позволяя отвлечься и хоть немного перестать сидеть так, словно вместо позвоночника - бамбуковый стержень.
Секунда, и давление усиливается, тело само по себе немного выгибается, стремясь найти удобное положение, чтобы хоть немного было удобнее дышать и думать, вот только в следующую же секунду приходится почти что вцепиться в стол одной рукой, а костяшки другой прикусить, чтобы сдержать себя и чуть было не сорвавшийся стон - внутри вновь движется чертов подарок.
Не Минцзюэ бросает насмешливый взгляд из-за соседнего столика и почти скучающе машет рукой, почти незаметно, одними пальцами, вот только игрушка внутри вновь совершает движение, упираясь наконечником в нужное место, почти давит, растягивая и вновь заставляя закрыть рот ладонью, чтобы не застонать предательски, чтобы не привлечь к себе внимания.
Небожители, когда же это закончится?
Внутри снова движется этот блядский подарок, один из них так удачно упирается туда, куда хотелось бы, но туда, куда совершенно точно не нужно вот в этот чертов момент. И глаза невольно чуть было не закатываются, а вкус крови разливается во рту из-за прокушенной в попытке сдержать постыдный стон губы. Внутри все пульсирует и уже неимоверно тянет, но Минцзюэ только бросает взгляд через стол и вновь двигает пальцами.
Блять. Мысль четкая, оформленная, злым шёпотом срывается с губ, а затем подарок вновь движется, невольно немного выходя и возвышаясь обратно, вновь упираясь, вновь растягивая, и дыхание срывается, вот только восстановить его - нет ни шанса. Вокруг талии в следующий миг сжимается сильнее второй подарок, лишая возможности забыть об этом, отдышаться, хоть немного придти в себя вновь.
—Думаю, что мы достаточно сегодня обсудили,- Лань Сичень поправляет перчатки на ладонях и бросает какой-то странный взгляд, который безумно сложно расшифровать из-за пелены перед глазами. Но благодарность на мгновение пронзает разум.- Если никто не против, то мы можем отложить обсуждение на завтра.
Игрушка совершает движение на каждом слове, а вокруг талии давление все сильнее, отчего смысл фраз ускользает, оставляя лишь дикое и необузданное желание просто выгнать всех из этого чертового зала и уже закончить эту пытку. Одним единственным и самым верным способом.
—Я не против продолжить,- Не Минцзюэ в его сторону даже не смотрит, почти что скучающе оглядывает зал и собравшихся, вот только его пальцы еле заметного движения не прекращают. И если точно не знать, то и не заметишь же.- Не люблю бросать на середине дело.
Его бы придушить, а лучше бы просто засунуть в него этот чертов подарок и заставить сидеть ещё столько же, вот только вокруг талии вновь усиливается давление, а ответа ждут, и в руки себя приходится взять почти буквально.
—Давайте перенесём на завтра, чтобы все как следует обдумать,- говорить почти сложно, а на окончании фразы дыхание срывается из-за движения внутри. Черти, да что же это такое: —День промедления ничего не решит.
—Иногда даже он бывает крайне важен,- у Не Минцзюэ взгляд почти ехидный, потемневший, почти что подёрнутый дымкой, мол, если ты думаешь, что все так просто закончится, то ты ошибаешься, и радужка окрашивается в алый почти непроизвольно в ответ.
Вздох, и вот уже в глазах напротив чуть меньше уверенности, а в разрез ханьфу лезут настойчивые руки. Ловушка иллюзии простая, почти клише, вот только предки точно никогда бы не подумали, как будет эта сила использоваться.
Не Минцзюэ пытается взгляда не отрывать, чтобы не смотреть в сторону окруживших его фантомов, вот только иллюзорные руки тянут одеяния с его плеч почти по-настоящему, а губы на шее - тоже совсем далеки от простых игр воображения. И на мгновение действительно проскальзывает мысль, что все вживую, что ещё мгновение, и старейшины неодобрительно загалдят.
Вот только время словно бы застывает на мгновение, алые глаза все так и следят, а руки фантома, совсем неотличимого от своего создателя, гуляют по покатым плечам, губы накрывают сосок сквозь ткань, кусают, играются, затягивая в рот, не обращая внимание на пропитывающуюся слюной одежду, совершенно ненужную, только мешающуюся. Фантом дышит загнанно, глазами стреляет из-под ресниц и ладонью накрывает чужое возбуждение, запустив ладонь под ханьфу, не удосужившись даже приспустить нательные штаны.
И пальцы оглаживают головку по кругу, почти что нажимают и трут, зная, как реагирует столь чувствительное место на грубую и влажную ткань вкупе с почти неосторожными прикосновениями. Челюсти невольно сжимаются, касания чудятся будто бы наяву, а алые глаза продолжают следить, совершенно спокойно.
И это бесит. Повинуясь команде пальцев, игрушка вновь движется внутри, а вокруг талии давление становится сильнее, дыхание перехватывает совершенно, и перед глазами все начинает почти что плыть, вот только разум отчаянно цепляется за иллюзию, не позволяя его прервать.
Цзян Чен невольно сжимает стол до хруста дерева под ладонью. Пальцы его фантома так удачно обхватывают чужой член, ведя по всей длине. Внутри вновь становится жарко, а талия уже почти ощутимо болит, спина прогибается в пояснице немного, как бы желая облегчить давление, вот только лучше не становится, и бёдра сводит от желания и возбуждения, от наполненности и невозможности нормально дышать. Голова идёт кругом, глаза поволокой подёргиваются, дымкой, но алый цвет и не думает исчезать.
И фантом одними губами кусает за кадык, обводит языком, и Минцзюэ дышит глубокого, и одни небожители свидетели, какого труда стоит не запрокинуть голову, подставляясь под требовательные прикосновения. А рука все скользит, почти царапает венки, заставляя сжать зубы, гладит и сжимает, опускается к мошонке и возвращается до самой головки, пачкающей уже ткань нательных штанов.
—Закончим завтра,- Сичень прячет улыбку за чашкой чая, как обычно понимая больше всех, и поднимается со своего места, принуждая всех сделать то же самое. И смотрит выжидающе, с интересом, словно бы принуждая ответить, чтобы все уже покинули этот чертов зал.
—Нам нужно ещё кое-что обсудить, полагаю, это не для общего собрания.
Минцзюэ говорит четко, слова тяжело падают с губ, и только двое знают, что это может значить. И Сичень улыбается самыми уголками губ и заставляет всех уйти за собой, так и желая мысленно хорошо повеселиться.
И тишина окутывает плотным одеялом, а затем Минцзюэ слитным движением оказывается рядом, тянет на себя, зарывается ладонью в волосы, стягивает заколку, почти отбрасывает. И глаза вновь темные, почти чёрные от возбуждения, и фантомы исчезают утренним туманом, а прикосновения реальные пронзают словно молнии.
Пальцы путаются в одеждах, тянут с плеч плотные ткани ханьфу, губы прижимаются к шее, и не запрокинуть голову невозможно. Пояса почти рвут, не думая развязывать, а затем Минцзюэ отстраняется на мгновение и совсем распахивает ханьфу, с интересом рассматривая сковавший талию корсет с металлическими косточками и вышитыми с двух сторон знаками двух великих орденов. Скользит кончиками пальцев по витому облаку и наклоняется ниже, целуя влажные и приоткрытые, такие своевольные губы, сминая второй рукой бок с изображением головы быка.
—Пометил и радуешься?
Минцзюэ усмехается и почти заваливает его на многострадальный стол, разворачивая и укладывая на живот, заставляя распластаться грудью по твёрдой поверхности, не собираясь отвечать на вопрос. Это бьет по гордости, сильно, резко, вот только ноги сами собой разъезжаются, а поясница гнётся, бёдра сами собой оказываются так вскинуты.
Ханьфу давно висит на плечах, пне скрывая корсет, с которым так замечательно игрались минутами ранее, а нательные штаны почти рвут с ног, обнажая кожу, заставляя ещё сильнее задрожать от почти неконтролируемого возбуждения: поза открытая, а рука давит, заставляя ещё сильнее подставиться, открыться.
Чувствительные мышцы, перепачканные невероятным количеством масла, холодит воздух ночи, а небольшая цепочка, так замечательно лёгшая от дырочки к мошонке, словно бы змеится, не позволяя ни на секунду о себе забыть.
—Ты такой мокрый и открытый,- голос струиться почти в самое ухо, прошивая насквозь и заставляя задрожать от одних только слов.- Представляю, как ты замечательно меня примешь полностью.
Это не первый их секс, но каждый раз как в первый, и чертовы пальцы, тянущие за цепочку, заставляющиеся один из шариков почти что выскользнуть из гостеприимного тела, так сладко его удерживающего, вот только в последний миг словно бы передумали, и вот уже шарик вновь толкнули внутрь, заставляя его столкнуться с предыдущим, слегка сдвинуть их все, и... И так замечательно задеть бугорок простаты.
Тело выгнулось ещё сильнее, а затем бёдра удобнее перехватили сильные руки, разводя в стороны, сжимая до синяков и раскрывая ещё сильнее. И в следующий миг раскрасневшихся и припухших мышц коснулись губы, почти что впиваясь в них поцелуем, заставляя невольно сжаться, вокруг чертовых шариков, чтобы в следующий миг к ним присоединился еще и язык.
Это окончательно выбивает почву из-под ног, а язык так правильно движется внутри, вызывая крупную дрожь, очерчивает металл шариков, почти что перекатывает их. И от этого ещё жарче, ещё хуже, и звуки хлюпающие, такие пошлые, что щеку заливает краской.
Минцзюэ вжимается лицом, лижет, собирает языком потеки масла, а затем тянет за цепочку, заставляя один из шариков выскользнуть с влажным звуком из тела, и тут же вновь прижимается губами к дырке, почти что жадно чувствуя, как пульсируют от желания чувствительные уже и без того стеночки. Тянут губами края мышц и вновь толкается языком так глубоко, как только может, перекатывает цепочку, ловя дрожь тела под руками.
Цзян Чену хорошо и стыдно, из горла рвутся стоны, обрывающиеся хныканьем, а желание просто получить в себя член, такой прекрасный, такой правильный, такой большой и нужный - уже затмевает даже гордость. Но бёдра держат крепко, язык скользит от мошонки вверх и снова толкается внутрь.
И вновь за цепочку дёргают, резко, неожиданно вытаскивая все шарики разом. И Цзян Чен заходится почти криком, гнётся в держащих руках, не ожидавший такого. Бёдра сводит почти судорогой, а затем Минцзюэ толкается внутрь пальцами, тут же вгоняя по самые костяшки, сгибая их внутри, почти что вновь вытаскивая, теребя мягкие и упругие края мышц, а затем снова входит.
И пальцы большие, такие правильные, так правильно двигаются, что можно было бы кончить от одних только пальцев, вот только сразу за этим они исчезают, а в мышцы упирается горячая и такая влажная головка, такая крупная, что каждый раз кажется, что не войдёт. Вот только Минцзюэ давит на поясницу, заставляя прогнуться сильнее, и почти тут же толкается. Стенки пульсируют, принимая в себя, а тело заходится дрожью, мечется, стараясь уйти от этого чувства непроизвольно.
Минцзюэ движется вновь назад, а затем вперёд, с каждым разом входя как глубже, и каждый раз из горла рвутся всхлипы и долгие стоны, пальцы поджимаются от напряжения и наполненности, и это почти больно. Но вот только Минцзюэ толкается ещё и ещё, пока его бёдра не касается чужих, пока его здоровый член не оказывается целиком в таком горячем и влажном теле.
Цзян Чен дрожит и смотрит перед собой широко распахнутыми глазами, стараясь дышать на счёт. Внутри все пульсирует, от заполненности глаза закатываются, а тело совсем не слушается, вот только возбуждение, почти что похоть, зашкаливают и будоражат. А когда Минцзюэ выходит почти полностью, льёт на невероятно растянутую дырку ещё масла, ведёт по своему члену рукой, распределяя ещё больше, и затем толкается уже сильнее, сразу въезжая до конца, больше не давая привыкнуть, Цзян Чену кажется, что он сейчас умрет.
Это почти больно, мышцы уже начинают ныть, но вот только движения члена выбивают все здравые мысли целенаправленно и уверенно, и Цзян Чен стонет громко на каждый толчок, подаваясь навстречу таранящему стволу. Он готов поклясться, что если положит себе руку на живот - то почувствует эти движения.
А Минцзюэ двигается размашисто, почти что впечатывая свои бёдра в чужие, а затем тянет на себя, усаживая сверху, прижимая спиной к своей груди, продолжая двигаться мелкими толчками, но надрачивая в такт.
И Цзян Чен кончает ему в кулак, дышит загнанно и пытается свести дрожащие бёдра, вот только его не отпускают, а только заваливают вперёд, заставляя грудью распластаться на полу, выгнуться в пояснице, держа задницу на весу, отковывая вид на пульсирующую и сжимающуюся дырку.
И внутрь вновь льётся масло, прямо на растраханные края, и мозг отказывается это воспринимать так же, как и то, что мышцы вновь тянет красная и крупная головка, что член вновь входит в расслабленное после оргазма тело, сжимающееся непроизвольно, но принимающее уже свободнее. И бёдра сводит напряжением, внизу живота вновь скручивается желание, но разум уже поплывший, и повторный оргазм уже белеет перед глазами.
А затем дышать становится совершенно невозможно, и косточки корсета впиваются в кожу, а ткань, намокшая от испарины, почти что путами кажется, и широкая ладонь так правильно сжимает бок, гладит поверх вышивки, почти любовно, а внутри так жарко, так полно, и спина гнётся, а затем за волосы тянут к себе, прося голову повернуть, и скулу обжигает слишком ласковое прикосновение.
Перед глазами почти темнеет, а напряжение внизу живота почти болезненно, слишком желанно, а поцелуй за ухом кажется почти фантомом от неожиданной нежности, горячее дыхание ухо обжигает, а дышать становится невыносимо сложно, воздуха не хватает, а стоны со всхлипами смешиваются, ладонь, заведённая за голову, путается в длинных волосах, и все это невыносимо.
Движения становятся более отрывистыми, резкими, а затем за ладонь ловят, запястье обжигает мокрым прикосновением губ, и мир окончательно взрывается перед глазами, и внутри тепло разливается, а потом к себе тянут близко-близко, обнимая и накрывая глаза ладонью.
Дыхание отказывается возвращаться в норму, а под закрытыми веками чёрное пламя скачет. Щеку обжигает прикосновением, и Цзян Чен все же открывает глаза.
—Ты мне должен дубовый стол,- Минцзюэ, удивительно раскрасневшийся, но довольный, даже по виду какой-то теплый, не по-обычному уютный, кутает в своё верхнее ханьфу и кивает куда-то в сторону.
Длинный стол, за которым не так давно восседали старейшины, полыхает чёрным пламенем, но тушить смысла нет, и Цзян Чен просто утыкается носом в чужую шею, дыша, не препятствуя, чтобы забрали на руки.
Просто ему удивительно хорошо, а стол - не такая уж и потеря. (Особенно тогда, когда ничего возмещать не собираешься, и никто не потребует.)
