Тигр в клетке

Ацуши сидел на крыше здания, что стояло рядом с общежитием. Ему не хотелось возвращаться в апартаменты. Несмотря на то, что солнце больше не грело, и на улице уже давно стало сыро и холодно, здесь было в разы спокойнее и уютнее, чем в общежитии. Он закрыл глаза и подставил лицо под прохладный ветер. Было около пяти вечера, небо было устлано густыми тучами. Своими темными волнами они накрывали лежащий под ними город и несли с собой сумрак, несвойственный для золотого часа. В воздухе витал запах грозы, пыли и цемента, где-то вдалеке гремел гром, а дождь все не начинался. Наслаждаясь за долгое время одиночеством, Ацуши выпустил тигриные уши. Как же это приятно — хотя бы изредка быть собой, выгуливать своего внутреннего Тигра где-то, помимо кровавых арен. Нежные порывы ветра касались шерстяных кончиков, шептали сонаты и оглаживали черты его лица, будто он действительно был чьим-то любимым котом. Кроме него, никто больше не знал про это место. По крайней мере, Ацуши очень на это надеялся. Он отыскал его два месяца назад, когда стало совсем невмоготу сдерживать себя под тяжестью утомительного напряжения и постоянного людского внимания. Он чувствовал, как его выстроенная оболочка осыпается, крошится, трещит по швам, и черная язва, что покоилась внутри, такая густая и противная, просачивается наружу через микротрещины. Его никому не нужное мнение, непозволительные действия, несвойственная ему сторона проявлялись под стрессом, как люминол под ультрафиолетовой лампой. Язвительный Ацуши. Такое не прощалось в детском доме. Животное, что таилось в нем, загребало в себя все его самые искренние желания и мысли. Оно несомненно нуждалось в этой оболочке, ведь такого зверя больше негде было спрятать. Везде были люди. Много людей. Даже дома теперь не удавалось побыть наедине, если это место вообще можно было так назвать. Поэтому его развитое чувство самосохранения, прокаченное еще в раннем детстве, стало настоящим спасением и привело его сюда — на забытое всеми здание посреди живой Йокогамы. Оно не было заброшенным, но выглядело именно так: на первом этаже размещались несколько маленьких магазинчиков, старое ателье и полюбившаяся ему маленькая пекарня, но в самом доме мало кто жил. Здание было старым, и не снесли его только потому, что прониклись уважением к оставшимся обитальцам. В основном это были люди преклонного возраста с консервативными взглядами, которые зачастую прожили здесь всю свою жизнь и даже не думали уходить на тот свет. Дом медленно доживал остатки своих дней вместе с ними, а Накаджима упивался покоем этого места, его смиренностью и временем, что застыло здесь. Он устроился на самом краю крыши, свесив одну ногу вниз, и больше всего он хотел сейчас, чтобы начался дождь — вода бы смыла с него все грехи и обиды, ледяным потоком охладила бы его эмоции. Но похоже раньше, чем капли с неба, его охладят бетонные плиты, на которых он сидел. Ацуши вдохнул поглубже, пока свежий воздух не заполнил до краев его легкие, и также протяжно выдохнул. Закрыв глаза, он начал вслушиваться — один из самых любимых способов раствориться в этом безумном течении. …Где-то далеко слышался красивый вокал в сопровождении громких оваций: может концерт или еще какое-нибудь мероприятие. На соседней площадке ругались дворовые мальчишки, там же был слышен лай собак. Плакали цикады. Кто-то уронил горстку монет, и они рассыпались по всей дороге. Тигриный слух мог услышать даже то, как паук скрёб лапками шершавый асфальт. Удивительно было то, как звуки разного рода, никак не связанные друг с другом, складывались в общую серенаду — великолепную и неповторимую в своем исполнении. Накаджима мог сидеть так часами, упиваясь музыкой мира, и сейчас был намерен делать то же самое, что и всегда, но его мысли прервал щелчок, что уловили тигриные локаторы. Такой, будто где-то недалеко включили свет. И что-то в нем было не так. Скрип двери, негромкий хлопок, лязг ключей. «Наша дверь…» — вот, что было не так. Эти звуки, ударившие по перепонкам, с самого начала показались ему знакомыми и вроде бы доносились со стороны их общих апартаментов. Парню стало интересно, насколько точно он бы смог это определить. Приоткрыв слипающиеся веки, Ацуши нехотя повернул голову на шум, посмотрел вниз на соседнее здание и попытался выцепить нужное окно. И, как оказалось, слух его не подвёл. Здание, на котором пребывал Накаджима, было невысоким. Оно располагалось выше их комнаты примерно на два этажа, поэтому он хорошо мог разглядеть напарника, который только что зашёл. «Как же хорошо, что я не дома, прям как чувствовал», — парень слез с края крыши, опустился таким образом, чтобы его не было видно, и начал анализировать. Проницательный взгляд устремился на исследуемый объект. Он прошелся по измятому, запачканному кровью жабо, растрепанным чёрным волосам, покрытым то ли пеплом, то ли бетонной крошкой, пряди спадали на уставшее серое лицо. Особенно выделялись сутулые плечи, напряженные скулы, сдвинутые брови и полуприкрытые глаза. Злой, уставший, раздраженный, — одним словом, ядовитый. «И ведь обязательно отыграется на мне, когда вернусь», — это было некой обыденностью, Ацуши уже смирился с этим. Данная ситуация показалась бы ему более печальной, если бы он сейчас был с Рюноске, но наблюдать за этим со стороны показалось ему забавным. К тому же, никогда не угадаешь, в какой момент напарник придёт нестерпимо злым и невыносимым. Зато теперь у него было преимущество, и Накаджима знал к чему готовиться.

Тигр наблюдал со стороны за манящим силуэтом, выжидая подходящее время.

Акутагава до сих пор стоял в прихожей, облокотившись на входную дверь. Ноги его еле держали. Было видно, как они дрожат. Немного придя в себя, он медленно отлип от твердой поверхности и снял обувь. Снова облокотился, только теперь на шкаф. Что-то сказал… Неразборчиво. Затем вздохнул и снял плащ, аккуратно повесив его на вешалку. Лицо его искривилось, губы задвигались. Ацуши сначала подумал, что Рюноске бормотал что-то себе под нос, но как-то слишком продолжительно и активно открывался его рот. «Что он там…» — Ацуши попытался прислушаться. — …янно нет. Никто найти его не может. Зато, когда не надо, вперед всех лезет! Идиот! После этих слов Ацуши вжал голову в плечи и пригнулся еще сильнее, чтоб наверняка. Было понятно, что речь шла о нем. Накаджима почувствовал себя нашкодившим ребенком, и почему-то стало так страшно, что его сейчас обнаружат, как будто расёмон чувствовал, когда Тигр находился поблизости, и начинал беситься, утягивая за собой хозяина. Ацуши достал телефон, он всегда отключал звук на нем, когда приходил сюда. Неужели он пропустил что-то важное? — «Восемнадцать пропущенных?!» — начал пролистывать вниз, но лучше бы этого не делал. — «Тринадцать от Дазай-сана, два от Куникиды-сана… И Кёка звонила», — Ацуши прошиб холодный пот. Что могло произойти за такое короткое время? «Ладно, просто скажу, что сильно прихватило живот, а телефон был в другой… Нет, не так. Скажу, что оставил его дома, а сам пошел за продуктами. Да черт возьми! Я же всего часа два отсутствовал!» — он уже готов был набрать Дазая, как раздался оглушительный рингтон. Парень так перепугался, что чуть не выронил телефон из онемевших от страха рук и не сразу сообразил, что звонят не ему. Звонили Рюноске. — Акутагава на связи. — Да. «…» — Да. «…» — Нет, —Ацуши не мог расслышать, о чем говорят на том конце провода, но по гримасе напарника можно было хорошо понять, что данный разговор ему неинтересен. Будучи очень уставшим, Акутагава усиленно ждал, когда звонок прервется, и нервно переминался с ноги на ногу. — Нет, я его сегодня не видел, — доносилось с дальнего окна, закрепляя интерес. — Дома его тоже нет. «Это точно обо мне. С кем он- … Т-ц… Слишком громко!» — несдержанный писк вырвался из собственных губ и прервал его мысли. От резкого звука, ударившего по ушам, Ацуши вздрогнул и покрылся мурашками. Затем еще раз. И еще. Сверхслух — это здорово, однако, он еще не совсем привык к нему и не всегда получалось правильно им пользоваться, над чем Акутагава сейчас так издевательски обходился: массируя руками шею, он наклонял ее в разные стороны, медленно тянул шейные позвонки. Их скрежет отражался в перепонках Накаджимы, вгоняя тело в дрожь. Сильной хваткой Рюноске разминал одеревеневшие мышцы, усиленно потирая кожу всей поверхностью ладони, создавая приятное бархатное шуршание, похожее на тихий шепот. Перестроить слух все никак не получалось, спрятать уши тоже, ведь Ацуши банально не мог сосредоточиться на способности, поэтому он просто прижал их к голове так крепко, как только мог, и зажмурился, в надежде что сейчас отпустит, но все равно слышал. — Зачем вы просите меня об этом? — вместе с этим голосом доносилось раздражение и неповиновение. — Если вам так надо, позвоните ему. Мне-то зачем звонить?!

Грубый, отдающий хрипотцой — он воздействовал, как мишень на зверя, завлекал его, пробуждая в нем аппетит, и манил за собой.

Ацуши продолжал дергаться от этих необычных импульсов, которые спускались по позвоночнику и отдавали в поясницу приятными спазмами и покалываниями. Он сглотнул вязкую слюну, сжал уши покрепче и сильно замотал головой. Ничего не помогало. «Ммм… мх-х… Да прекрати!» Он чувствовал себя странно и ему это не нравилось. Его бесило, что он не мог остановиться и взять себя в руки, ведь раньше у него это получалось. «Да черт, как избавиться от этого?! Ммм… Ладно! Ладно… Ничего не поделаешь. Придется уходить, всё равно все меня ищут». Последние минут пятнадцать это место буквально высасывало из него все оставшиеся силы, поэтому свалить отсюда было правильным решением, но как только Ацуши открыл глаза, он замер. Застыл, как вкопанный в землю столб, как якорь, брошенный на дно моря, собственно таким же тяжеловесным он себя и почувствовал. Тело как будто налилось сталью и потянуло его вниз, руки сами опустились. И больше он ничего не слышал. Совсем. Его расширенные зрачки внимательно, против его воли, зацепились за то, как изящная кисть обхватила жабо, развязывая вымазанную в крови ткань, и потянула вниз, оголяя гибкую шею, демонстрируя её взору обомлевшего Тигра. По ней стекали капельки пота. Они впитывались в грязную рубашку, делали блестящей бледную кожу. Ацуши даже показалось, что он почувствовал этот солоноватый привкус. Или не показалось. Зубы острой резью слишком сильно вонзились в губу и прикусили ее. Не в его возможностях отвести взгляд сейчас. Может и отвел бы, если бы это было реально. Он ласкал языком место укуса, собирая соленые капельки крови, вылизывал и посасывал припухшую рану. Все еще больно. Но почему же это боль приносит такое блаженство? Данная ситуация была словно запретный плод для него — сладко, но так далеко, и никак не достать. А так хотелось поиграть, попробовать на вкус это тягучее наслаждение, слизать эти капли пота, поднимаясь языком по оставшимся липким следам… Но разрешалось только смотреть и облизываться. Однако, сейчас этого было более чем достаточно. Кровь приливает к его лицу, заполняя каждую клеточку кожи алым цветом, и нещадно печет ее изнутри — обычное смущение, так сильно похожее на жар при лихорадке. Главное не забывать, как дышать.

Внутренний зверь облизывается и выпускает клыки.

Рюноске зажимает телефон плечом, освобождая руки. Его длинные пальцы начинают расстегивать воротник, спускаясь ниже. Это было мучительно медленно для Ацуши, взгляд которого метался между выпирающими ключицами и приоткрытыми губами. Слишком неудобно было стоять на коленях, опираясь на твердое сооружение. Приходилось все время как-то двигаться, чтобы ноги не затекли. Чувство устоявшегося неуюта вызывало и постоянное ощущение страха, открытости: по сути, в его «тайное» логово мог зайти кто угодно, в любой момент. Но в то же время этот страх был таким будоражащим и притягательным, испытывал его силу воли, и Ацуши понимал, что проигрывал этому захватывающему чувству. Ему правда было до ужаса стыдно за свои манипуляции, но остановиться и прервать все это он не мог. Раньше ему даже в голову не приходила мысль о том, что можно так нагло рассматривать Акутагаву. Они живут в одной комнате уже долго, и поэтому иногда переодеваются вместе, но никогда Накаджима не позволял себе наблюдать за этим волнующим процессом: было ужасно страшно. Но ему очень хотелось. До скрипа в зубах. Иногда, его пальцы сводило от того, как сильно он желал прикоснуться к чужому телу, и неважно чего касаться. Просто «случайно» мазнуть тыльной стороной ладони по палящей коже, прочувствовать ее жар. Такое чувство было и сейчас. Оно всегда вводит его в мучительный дискомфорт и вызывает вполне реальную физическую боль в фалангах, будто что-то давит и скручивает суставы меж ними и медленно ломает кости изнутри. Но зато, любое прикосновение в таком состоянии вызывает неописуемое наслаждение и, чем дольше прикасаешься к объекту своего вожделения, тем дольше и ярче оно становится, поглощая весь твой разум, пока ты не перестаешь себя контролировать. Ацуши ненавидел это ощущение ломки, потому что ему никогда не удавалось зайти дальше дозволенного, отпустить себя и сделать то, чего он так желал. Поэтому сейчас ему особенно хотелось засмотреться на это тело, обнажить его, налюбоваться им. Хотя бы сейчас и хотя бы это. В этом странном союзе, до ужаса неправильном, его зверь все время получал кнут, но неужели он не заслужил даже малейшей награды за свое терпение? Зрачки уже давно вытеснили радужку из орбит и неустанно метались вслед за Рюноске, то наворачивая с ним круги по комнате, то топчась на месте, пока тот не направился ванную. Но, к счастью для парня, здание общаги было спроектировано так, что там тоже было окно. Оно не было панорамным, как в зале, но зато было достаточно широким и располагалось выше, чем обычные оконные рамы, так что для Ацуши открывался почти весь вид помещения. — Нет, я не собираюсь его искать, чтобы передать это. Сами скажите, когда дозвонитесь, — с такими словами Акутагава прервал звонок и, подойдя к ванне, стал настраивать воду. «Он что, собирается…» — в горле застрял комок, парализуя легкие. Парень закрыл лицо ладонями, погружая собственный разум во тьму. Воплощая мечту в реальность, он не ожидал, что Акутагава будет раздеваться полностью. «Я не должен. Это же неуважение к человеку, игнорирование его личных границ». Хроническое чувство вины все портило. Светлая сторона Ацуши была к этому не готова, а вот Тигр внутри ликовал. Из-за этой несостыковки Накаджиму буквально разрывало на части. Он прекрасно понимал, что ему надо остановиться, пока не поздно. Юноша приоткрыл глаза, преодолевая смущение, и ещё раз посмотрел на манящий силуэт через пальцы. «Но он же еще не разделся полностью…» — в его голове эта фраза прозвучала как отмазка, но, на самом деле, он уже все решил для себя.

Тигр, что все это время прятался в густых зарослях, решает выйти из логова и приблизиться к жертве.

Утолить этот дикий голод — всё, что ему нужно. Его же никто не осудит, верно? Нет. Ведь никто не увидит…

Установив нужную температуру воды, Акутагава смог полностью избавиться от верха и предстал перед чужим влечением во всей красе: худое тело, но достаточно сильное, через изувеченную кожу просматривались рельефные мышцы. Жилистые руки, сильные плечи, выступающие острые ребра. Но первое, что бросилось в глаза — это ожоги и шрамы, разбросанные по всему телу, гематомы, которые растекались сине-бордовыми пятнами по бледной коже. Какие-то увечья появлялись после миссий, какие-то оставил он сам… Особенно эти рваные раны от когтей и следы укусов. Больше всего хотелось прикоснуться именно к этим отметкам, вылизать каждую из них. Нормальному человеку стало бы не по себе от данной картины. Это была боль в своем реальном воплощении. Но почему же… Почему это приносит ему такое наслаждение? Звон расстёгивающегося ремня отразился в пустой голове. Чужие руки, они сегодня буквально издевались над ним, схватились за шлевки брюк и начали оттягивать их вниз, демонстрируя острые, узкие бедра, от которых кружилась голова, а точнее она кружилась от кипящего внутри восторга и накатывающей неудовлетворенности. Почему-то вначале его разум подкидывал ему совсем исхудавшее, тощее тело с выпирающими костями, обтянутыми кожей, но в реальности это тело представлялось сильным и выносливым — это раздражало и заводило его одновременно. Рюноске остался в одних боксёрах, что плотно прилегали к паху, обхватывая член, и это сводило Ацуши с ума. Впалый живот, крепкие ягодицы, худые, накаченные ноги… Ноги. Он очень хотел эти длинные ноги. Он очень хотел засматриваться на них каждый раз, проходя мимо, но не мог себе этого позволить. Он хотел оглаживать эти бедра, кусать их, слишком сильно хватать и мять их пальцами, оставлять синяки, целовать щиколотки и стопы, оставляя мокрые следы губами, покусывать и захватывать ртом длинные пальцы, позволяя языку скользить между ними, посасывать их и томно смотреть при этом ему в глаза, чтобы видеть его реакцию, чтобы наблюдать, как возбуждение порабощает его гордость и как Расемон сходит с ума под натиском Тигра, и двигаться так, чтобы всем видом показать ему, как сильно он его хочет. В глазах потемнело от бурной фантазии и этого вида за окном. В грудной клетке гулким звоном отзывался бешенный стук сердца. Ацуши горел изнутри, хоть температура на улице уже давно понизилась до плюс десяти, а он был всего лишь в легкой ветровке и тонкой футболке. Легкие нещадно вбирали в себя поток ледяного воздуха, что обжигал холодом горло, и дурацкая горловина будто специально врезалась ему в шею, перекрывая нормальный доступ к кислороду. Он оттягивал ее пальцами, они замёрзли самыми первыми и уже давно онемели. Усилившийся ветер пробирался под одежду, оставляя ледяные поцелуи на коже и прогоняя дрожь по телу, однако, мурашки и ноющую боль в мышцах вызывал далеко не холод. Наверное, он заболеет, хоть и ненадолго, и потом к вечеру у него запершит в горле и заболит голова, появится слабость, он наконец-то почувствует, как же сильно болят его ноги и ноют мышцы от ранее неудобного положения. Может даже ближе к ночи его застанет настоящая лихорадка, поднимется очень высокая температура, и тело будет ломить уже не от возбуждения, а от болезни… Но как же хорошо ему было сейчас. Внизу уже все упиралось в узкие брюки: его член буквально изнывал от перевозбуждения, сдавленная плоть ныла от острой боли, пульсировала, требуя свободы, и тонкая ткань штанов быстро пропиталась смазкой, доставляя дискомфорт. За такое, казалось бы, короткое время бедный Ацуши успел извозиться на месте. Ему хотелось удовлетворить себя, но он также не хотел делать этого здесь, на улице, ведь это казалось ему уже совсем аморальным. «Аморально? То, что ты подглядываешь в окно и наблюдаешь за тем, как оголяется твой напарник — вот что аморально», — он отчитывал свое поведение то ли наказывая себя, то ли извиняясь так перед объектом наблюдения. — «Я извращенец». Он знал, что это было чрезвычайно глупо, оставаться здесь, чтобы осознанно продолжать мучить и дразнить свой разум недоступным, а потом терпеть это яростное исступление и игнорировать самого себя. Так мог делать только тот, кто искренне себя ненавидит. Но это место с самого начала ассоциировалось у него со свободой. То, что он так скрывает, останется в его маленьком мирке и никуда отсюда не выйдет. Так что, наверное, только здесь Ацуши был способен на то, что не смог бы сделать при других обстоятельствах. Рука сама тянется вниз, поглаживая пах и выпирающий стояк. Он сжимает основание, медленно идет вверх по стволу и задевает мокрую от смазки ткань. Ему становится противно от самого себя, но эта ненависть быстро глушится сильнейшим экстазом от собственных действий, когда ладонь надавливает на головку и интенсивно потирает ее внутренней стороной, пренебрегая слизкой влагой. Его прикрытые губы глушат тихие стоны, а взгляд прикован к Рюноске. Между тем, ванна уже наполнилась, и Акутагава поспешил выключить кран. Проверив температуру воды еще раз, он направился в их общую комнату, чтобы достать юкату для купаний. Она была сделана из тонкой, легкой ткани неброского серого цвета, не слишком нарядная и невычурная, но даже так выглядела дорогой. Однако, даже сейчас она лишь служила защитой хозяину: он не мог полностью оставаться без расёмона даже в таком уединённом месте, как ванная комната. Приготовив все купальные принадлежности, Рюноске плотно запер дверь и подошел к зеркалу, приспустив юкату. Оголенное тело цвело разного рода старыми шрамами и свежими ранами, только затянувшимися кровавой коркой. Он с минуту внимательно разглядывал их, проводил пальцами по исполосованной грубой коже, на его лице читалось отвращение. Он отвернулся от своего отражения и, сняв полностью одежду, присел на банный стул и начал настраивать душ. «Какой же ты красивый…» — он никогда не скажет этого ему. — «И такой голый». Ацуши почувствовал, как начинает кружиться голова, и все плывет перед глазами. Мощная эрекция давала о себе знать, и у него больше не оставалось сил сдерживаться. Приспустив штаны вместе с бельем, он сжал изнывающий член, крепко обхватив его всей поверхностью ладони, и, чуть натягивая кожу, нежно прошелся большим пальцем по скользкой головке. Ему было просто необходимо избавиться от этого напряжения. Пожирая взглядом такое желанное и недосягаемое тело, он начал водить рукой по твердому стволу, каждый раз вздрагивая, когда задевал чувствительную часть. Между тем, звериная натура бунтовала против самого хозяина: Он хотел изменить себе, нарушить свои же глупые правила, сломать узкие рамки, в которые сам себя завел и которые так долго и тщательно строил. Не будь он таким жалким трусом, уже давно повлиял бы на это, сказал бы, что так давно вертелось у него на языке, прикоснулся бы к этому телу и долго обнимал его, ласкал и целовал его. Он бы целовал эти сочные губы, кусал их и засасывал, забираясь пальцами в волосы, тянул за пряди или наоборот гладил бы их очень нежно, трепетно. Оставлял бы глубокие, горячие поцелуи на шее и за ухом. Крепко прижимал его к себе. Говорил бы о чувствах и извинялся за то, что не смог сдержаться. Он так хотел этого, но не мог. Наблюдать за тем, как Рюноске трогал себя, как растирал гель для душа и как его пальцы касались самых интимных мест — тех, которые отражались в сознании Ацуши желанной наградой — было невыносимо. Видеть перед собой издевательство своего богатого воображения — пошлую картину, где он горячими руками прикасается к этим местам — было еще невыносимей. Зубами он впился в собственную руку, чтобы не позволить себе издавать слишком громкие звуки. Сильные челюсти беспощадно сжимались, оставляя на коже следы от острых, как лезвие, клыков, и его бурлящая кровь, смешанная со слюной, оставляя на языке противный металлический привкус, стекала тонкой струйкой со рта и текла по подбородку. Он перестал себя контролировать. Все его нутро кричало: «Бери». «Подойди и возьми». «Возьми это существо и присвой его. Забери его себе. Пусть оно будет твоим и ничьим больше». Наверное, если бы Ацуши был сейчас рядом с Акутагавой, он бы не сдержался.

Зверь уже предвкушал трапезу. Оставалось лишь прыгнуть, вцепиться в жертву мертвой хваткой и держать ее до тех пор, пока та не перестанет сопротивляться и не смирится со своей участью, уготованной ей судьбой.

Рюноске тёр внутреннюю сторону бедер, постепенно поднимаясь к паху, его ладони робко касались собственного члена и промежности. Накаджима бы все отдал сейчас за то, чтобы увидеть лицо Акутагавы, которое прикрывали влажные, черные локоны. Уже не сдерживая тихие стоны, Ацуши чувствовал, как подходит к концу. По стволу томно стекал предэякулят, повышая и без того высокую чувствительность. Прикрыв глаза, он в полной мере позволил себе отдаться этому захватывающему наслаждению, которое спускалось к его паху, заставляя Накаджиму содрогаться, и предшествовала его кульминации. Издав что-то среднее между низким рыком и скулежом, Ацуши забился в экстазе, когда его мышцы сковали сладкие судороги. Спустившееся горячее семя стекало по пальцам и стволу, погружая разум в утопию, и не давая хозяину отойти от беспамятства. Он все ещё постанывал себе в руку, пока его онемевшие пальцы аккуратно продолжали массажировать основание пульсирующей головки, давая оставшейся густой сперме полностью вытечь. Он осел, впервые за это время почувствовав сильнейшую усталость. Дыхание и пульс медленно восстанавливались, пока Накаджима сидел в полудреме и прислушивался к окружению. Тьма уже полностью накрыла город, а тишина поражала своей плотностью. Не гудели больше машины, не ругались соседи, дети давно разбежались по домам. «Так спокойно. Удивительно… Ах, да, Дазай-сан же звонил. Надо бы… Сколько я уже здесь сижу?» — тяжелые веки не хотели отрываться друг от друга. Останься он здесь чуть дольше — точно уснул бы, возможно даже не проснулся бы до самого утра и так и проспал всю ночь на холодной бетонной крыше, которая не отличалась особой гостеприимностью. А учитывая, что совсем скоро должен пойти дождь, нужно было вставать прямо сейчас. «И как я собираюсь смотреть ему в глаза после такого?» Оперевшись о бортик крыши, Накаджима не спеша выпрямился, распрямляя позвоночник и разминая плечи, а его разыгравшееся воображение подкидывало ему уже десятую картину собственной смерти от рук Рюноске, потому что вот она — беспощадная реальность, а не та, которую он себе представлял по ночам. Становилось грустно, когда Ацуши начинал всерьез задумываться об этом. Ведь проблема, на самом деле, заключалась не в нём и не в его трусости перед своими чувствами, а в Рюноске, который ни за что бы не принял их. Но себя было винить легче, ведь так создавалась иллюзия, что от него что-то зависит, и появлялась слабенькая надежда на лучший исход событий. Уже в полностью человеческом облике нормальный слух вернулся к нему. Снова стали слышны крики ребят и шум автострады. Накаджима приоткрыл глаза, устремляясь расфокусированным взглядом куда-то далеко за грозовые облака, прося помощи у того, в кого не верил и на чей облик ни разу не молился. Почему, пережив столько дерьма в своей жалкой жизни, Ацуши решается сделать это именно сейчас? Он не знал. Но кое-что он мог сказать точно — этот мир его ненавидел. Вместо помощи свыше, случилось что-то неповторимо жуткое. В том заветном окне Рюноске смотрел на него. Руки, ноги задрожали будто в припадке, кровь стыла в жилах. Два поглощающих свет омута смотрели прямо ему в душу. Этот акулий взгляд раздирал его изнутри на ошмётки свежего мяса, которое будет поглощено этим монстром, а мелкие волокна застрянут в его зубах. Монстр был далеко и близко одновременно. Все нутро билось в истерике. Ацуши ругал себя за то, что не мог сдвинуться, но огромная доза адреналина в его жилах позволила ему пересилить себя, и он упал вниз, прильнув к крыше и спрятавшись от чужого взгляда. Его заметили. Но разве это возможно?! На улице слишком темно, он достаточно далеко, Рюноске просто не смог бы его увидеть! Но он определенно смотрел на него, прямо в глаза. Могло ли это быть ошибкой или случайностью? Ацуши наконец понял, почему какое-то время, пока он не перевоплотился, было так тихо — его слух был сконцентрирован полностью на том месте, где находился Акутагава, и там была смертельная тишина. Ни шума воды, ни плеска, никакого-то другого звука оттуда не доносилось… Сколько же он на него так смотрел?

Заманивая ужин в импровизированную клетку, созданную из непоколебимой уверенности в собственной победе, по глупой неосторожности, Тигр сам же оказывается в ней.