Услышал.

В квартире было сыро и холодно. Балкон почти не закрывался. Запах сигарет пропитал стены насквозь и, казалось, пропитал даже душу Андрея. Запах сигарет пытались оттереть и Балу и Маша, которые иногда приезжали проверить его. Но не смог никто. Больше никто. Смог бы возможно Миша. Когда-то он часто ночевал у Князева после посиделок в клубах. После этих ночей запах сигарет быстро выветривался, а на кухне вновь было тепло и светло. Миша просыпался в обнимку с Князем и, легко выворачиваясь из объятий, шёл на кухню. Там он распахивал шторы, приоткрывал балкон, чтобы проскользнуть туда подумать и, заодно, покурить. Он думал обо всем. Что бросил бы наркотики и выпивку ради Князева, стоит ему лишь попросить. О том, что Балу раньше был хулиганом, а теперь бегает за Машей, так каординально поменявшись. Что ему не нравиться чувствовать себя накаченным наркотиками, что он больше не получает от этого счастья. Он бы бросил. Правда. Не ради себя. Ради Князя. Докурив и отбросив мысли, он слегка улыбался и прошмыгивал обратно на кухню, ставил чайник. Через какое-то время подтягивался Князев, сонно приобнимая Мишу, целуя того в шею. Горшнёв разворачивался и шутливо запускал руки в волосы Князя. Тот смешно морщил переносицу, быстро целуя Мишу в нос, выпутываясь и садясь за стол. Горшок ставил туда две кружки и садился напротив. А теперь Князь сидит тут один. Иногда приезжает Балу или Поручик. Иногда заглядывает Маша. Но они никогда не садятся напротив. Князев не разрешает. Говорит, не их место. Тут стало тихо, сыро и холодно. Теперь не заберешься под свитер любимого панка, не запихнешь свои ноги под его, чтобы их согреть. А он больше не поцелует руки что бы прикоснуться. Не обнимет. Не взъерошит шутливо волосы. Не поставит кофе на стол. Его больше нет. Эта ночь была как раз в день когда Михаил Горшнёв умер. Это был странный день. Приезжал сначала Балу. Он привез сигареты и бутылку пива, потом Маша приехала и забрала пиво. Поручик писал, но у Князева не было сил проверять телефон. Пошел дождь. Не сильный, но с грозой. Сверкнула молния, а бессонные ночи вновь дали знать о себе: этот гром был похож на смех Миши. Князь вспомнил как они смеясь писали вместе текст. "а на холме стоит безумец и кричит: «сейчас поймаю тебя в сумку»..." В момент, когда Горшок только показывал эту песню Князю, он шутливо поймал Андрея, пытаясь будто бы задушить его в своих объятьях, обнять и никогда не отпускать. Быть как можно ближе. Как можно ближе. Князев подошел к окну. Сверкнула еще одна молния, в ней будто отпечаталась беззубая улыбка Горшенева. Крик оглушил и самого кричащего и всех вокруг. Казалось весь мир услышал пронзительный, безысходный, потерянный крик Андрея. Тот зашелся в слезах. Открыл окно давая каплям, словно Мишиным слезам, капать на лицо. — Миш... — сверкнула еще одна молния, вновь озарив землю улыбкой Горшнёва. — Я так скучаю, Миш... Мне тебя не хватает... Очень... Ты нужен мне. Как воздух. Я задыхаюсь, — дождь слегка усилился как будто Горшок где-то на небе заплакал сильнее, — будь там в порядке, ладно? Я люблю тебя... Если ты... Услышал меня... Пусть пойдет снег... Князев шмыгнул носом, развернулся и лег на кресло на кухне, все еще вспоминая, как лежал тут на коленях Горшнёва. Он погрузился в дрему, проснувшись где-то через пол часа. Ему показалось, а может приснилось, что кто-то коснулся его плеча. Нежно так, как только Миша умел. Андрей глянул в окно. Шел снег. 19 июля. Идет снег. Князь вскочил, подлетел к окну, открыл его. Снег не был холодным, как обычный. Он был теплый, как касания рук. Как его поцелуи в шею. Как его взгляд. Лето. Шел снег. — Услышал...