Дурачина

— Опять она трояк за одну запинку влепила! Я, сука, выучил же всё, сидел вчера до двух ночи, писал эти формулы ебучие, повторял до посинения, а потом запнулся на одной и трояк! Почему твоя мать меня так не любит? Вваливаться в квартиру, зло бросая рюкзак в углу и матерясь пятиэтажным по пути в комнату, стало традицией. Они учились в параллельных классах, поэтому она распространялась в основном на вторники, когда у них стояло одинаковое количество уроков и домой они шли вместе, и каждый вторник, — а Ольга Анатольевна спрашивала Арсения чуть ли не всегда, — Антон молча выслушивал гневную тираду в сторону своей матери. Да, она у него Цербер в юбке. Иногда в платье или штанах, конечно, но чаще в юбке. Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие — что называется, стартер-пэк школьников перед уроками математики у четырёхкратного победителя конкурса «Человек-настроение». Как бы ты ни выучил, всё равно будешь трястись, задержав дыхание, пока из уст не прозвучит фамилия кого-то другого, кого постигнет участь решать у доски идиотские задачи и уравнения. — Вообще не понимаю, как тебя можно не любить, — абсолютно беззаботно, как бы между тем, бросает Антон, выскользнув из кроссовок, и идёт за Арсением на кухню. — Да я просто не понимаю, почему нельзя хотя бы раз сжалиться надо мной, — вымыв руки, продолжает он, игнорируя намёки, и какое-то время думает в тишине, а потом с прищуром поворачивается к Антону. — Или ты на меня жалуешься? Я что-то делаю не так, ты говоришь, и она меня валит? Он подходит к нему, руками упирается в столешницу по бокам и заглядывает в глаза, наклоняя голову вбок. — Ты чё, придурок, что ли? Чё я ей скажу? «Ой, маменька, я сегодня постою, а то сидеть больно. Видите ли, мой парень — Арсений Попов, кстати, знаешь такого — ночью сначала не давал мне кончить несколько минут, доводя до изнеможения, а потом отшлёпал и снова контролировал мой оргазм. Поставь-ка ему два на уроке»? — нос его морщится от переполняющей неприязни: такое перед своей матерью он и под дулом не скажет. Пару секунд лицо Арсения имеет прежний саркастический и издевательский вид, но следом вмиг меняется. — Правда больно? — лёгкое прикосновение к худощавому бедру у обоих пускает табун мурашек — гормоны, но Антону, кажется, вовсе не больно. — Не сильнее обычного, я же привык, — хмыкает он, пожав плечами, и на автомате хочет скинуть чужую руку, но потом вспоминает, что они в квартире Арсения, где из живности, помимо них, только сопящий и пердящий на стуле кот и рыбки в небольшом аквариуме в гостиной — вряд ли в их глаза встроен жучок и сделанные видеозаписи попадут в руки Ольги Анатольевны. Но у Антона просто паранойя, ведь, как бы глубоко ему ни было похуй на мнение окружающих, привычки и рефлексы с детства остались. — И вообще, — возвращается он к теме, — она думает, что мы просто хорошие друзья. При этом, кстати, ни разу не сказала, что ты пагубно на меня влияешь и не пожаловалась на то, какой ты обалдуй, — лёгкий щелбан прилетает в лоб Арсению, и тот наигранно зло морщит нос и стискивает в руках талию Антона. — Нарываешься, малой. — Я всего-то двух месяцев тебя младше, –закатывает он глаза и совершенно спокойно обививает руками его шею. — Посмотрим, как скоро ты запоёшь сладкое «па-апочка», — пародирует приторные голоса аниме-девочек, — подо мной. Когда я буду делать так, — ведёт носом от скулы до уха и пылко дышит, вжимая бёдрами в столешницу, и сам подаётся пахом вперёд, — и так, — кусает за мочку, зацеловывает. — Быть может, так, — нежными поцелуями спускается по шее к ключицам, а потом неожиданно резко прикусывает возле выпирающих косточек, но не даёт отстраниться и, широко лизнув, целует, а потом втягивает кожу, оглаживает языком и цепляет зубами для контраста. — Дурак, засос только не ставь, — возмущается Антон и, вцепившись одной рукой в плечо, а другой — в шею, оттягивает Арсения от себя. — Лучше бы ты так формулы знал хорошо, как целуешься. — То есть я хорошо целуюсь? — не сдаётся тот и напирает с новой силой, облизывая губы и нарочно сталкиваясь носами. Антон лишь тяжко вздыхает и снова закатывает глаза. — Да я и так знаю, что да, не ломайся. И ловит наконец-то — за весь учебный день! — его губы. Просто прижимается, чуть касается кончиком языка нижней и ослабляет хватку на талии — теперь мягко поглаживает бока, как бы говоря, что напирать больше не собирается и Антон при желании может увести момент абсолютно в любую сторону.

***

Секс в жизни Арсения появился в четырнадцать — он был неправильным мальчиком с плещущимися наружу гормонами и кучей легкодоступных девушек в окружении. Нет, он вовсе не пользовался никем — всё по обоюдному. Просто секс, иногда перетекающий в отношения — не более. А Антон будто бы хранил верность одному единственному, так что первый раз с Арсением затянулся почти на час — жопа Антона была категорически против, чтобы в неё что-то пихали, поэтому закончили они на фингеринге и дрочке. Но Арсу было в кайф доставить удовольствие другому, к тому же, он старался вообще не давить на него, давал привыкнуть к рутине обычного гея-пассива. Трахаться, как кролики, двадцать четыре на семь, по шесть раз за ночь — отнюдь не про них. Когда Антон перестал зажиматься, это удовольствие стало каким-то сладким, но всё ещё запретным плодом. Они не позволяли и ни за что бы не позволили себе заниматься сексом в школе и других не предназначенных для этого местах — только дом. Но кроватью не ограничивалось, конечно, — было и на полу, было и на кресле, было и на столе. Но никогда не было у Антона дома. Это казалось ещё более запретным, чем просто секс где-нибудь там, вне стен конкретной квартиры. И не только потому что Антон боялся быть застуканными, но и по причине арсеньевских тараканов. Представьте, что вы трахаете сына или дочь вашего учителя — не важно какого пола и по какому предмету — прямо у них дома. На кровати, которую этот родитель и купил, или на полу, по которому каждый день ходят их ноги. Иногда ещё и под прицелом глаз с общих фотографий на стене или стеллаже. Ну противно же, нет? Квартира Поповых всегда была свободна до пяти-шести вечера, так что вопрос о месте занятия сексом и в целом встреч решался почти негласно. Кстати, о негласном. Голубые глаза вмиг становятся тёмными, взгляд — тяжёлым, а внизу живота затягивается узел возбуждения и предвкушения. Естественная реакция, ведь перед Арсением — худые ноги, обтянутые чёрными джинсами, худощавый торс в белой футболке, выступающие ключицы и мышцы рук, напряжённые от попытки вырваться из оков ремня. Арсений неглупый. Он связал их, заставив просунуть между прутьями спинки, чтобы из возможностей было лишь убежать только с самим стулом. А, когда он прямо у жопы, бегать не очень-то удобно. Но Антон и не собирается. Это лишь ролевая игра, правила которой он с удовольствием принимает и мычит в скотч, бегает глазами то по фигуре напротив, то по комнате — как будто не видит её часа по три почти каждый учебный день после школы. — Ну что? Кто обалдуй теперь? Сам же руки и подставил, чтобы я их связал. Ничему тебя жизнь не учит, Антошка, — язвит Арсений и отходит к кровати. Достав из-под подушки презервативы и смазку, бросает их в изножье, ближе к стулу, и возвращается. Становится напротив Антона, что замер в ожидании, и смотрит ласково. — Красивый. А с этим чёрным скотчем, — большим пальцем проводит по губам, — вообще пиздец. Антон выпрямляется и подаётся вперёд, желая ухватить больше касаний, но Арсений отшатывается — искры лукавства загораются в его глазах, а в складках губ читается самодовольная ухмылка. — Не-ет, не всё так просто. Он выдерживает паузу, ожидает, пока Антон снова откинется на спинку, зло стреляя глазами, и снова подходит, разводит ноги и опускается между ними на колени. Прикосновение к холодному металлу бляшки обдаёт жаром всё тело, но Арсений не торопится — медленно расстёгивает ремень, вытаскивает из каждой шлёвки поочерёдно и смотрит прямо в глаза, вслушиваясь в тяжёлое дыхание и наблюдая за вздымающейся от этого грудью. — Не устану повторять, что ты пиздецки горяч, Шастун. Ремень наконец оказывается в его руках, он снова встаёт и тянется к шее. Всё понятно, всё ясно. Но Антон даже не дёргается — послушно подставляет. — Хороший мальчик, — низкий тон вибрирует, отскакивая от стен, и Антону кажется, что для оргазма ему никакие другие вибрации вообще не нужны. Хватка выходит не то чтобы терпимая — она до одури приятная, и на обоих с новой силой накатывает возбуждение. Арсений показательно сжимает член через ткань джинсов, и от этого то ли пересыхает в горле, то ли слюна вот-вот польётся изо рта, не будь он заклеен скотчем. Чёлка у Антона свисает на глаза, и аккуратные пальцы поправляют её, а следом губы тычутся в лоб. Арсений снова опускается на пол, руки укладывает на бёдра, а щекой трётся о колено. Поцелуями медленно-медленно поднимается к тазовым косточкам, параллельно оглаживая ляжки и талию, а потом накрывает ладонью пах — Антон инстинктивно подаётся навстречу — и шумно выдыхает. — Нравится, детка? — заторможенный кивок — довольная улыбка — сигнал действовать быстрее. Ширинка тут же многообещающе вжикает, Арсений кое-как стаскивает джинсы до щиколоток и гладит, касается, трётся носом обо всё, до чего дотягивается. Антон мычит и дёргает бёдрами — трусы оказываются рядом со штанами. Арсений лижет головку, проходится по всей длине, теребит уздечку, а потом накрывает губами, втягивает щёки и пропускает почти до горла — натренировался. Он двигается ритмично, чередуя скорость и характер прикосновений, сплёвывает для смазки и совершенно по-блядски поднимает глаза кверху. Оттуда — частое дыхание через нос, там — снова спавшая на глаза чёлка, чёрные, на всю радужку зрачки и румяные щёки. Красивый. И только с ним. Только для него. Причмокнув, Арсений отстраняется и уже тянется поцеловать, но натыкается на треклятый скотч. — Ладно, хватит с тебя, — решает он и аккуратно отклеивает чёрную полоску. Антон смешно ведёт губами, разминая, и выдыхает наконец нормально. Спустя время руки его тоже оказываются свободны от оков ремня, он встряхивает ими и встаёт. Всю одежду оставляет на этом самом стуле и подходит к Арсению. — Наконец-то могу тебя касаться, — упирается ладошками в грудь, спускается, а потом тянет футболку наверх. — И целовать, — добавляет следом Арсений и сам тянется к его губам. Смакует, кусает, проталкивает язык, встречаясь с чужим, и блаженно мычит, стягивая и с себя остатки одежды. — К дтелу. Толкает на кровать, заваливается сверху, снова целует, гуляет руками по изгибам и чуть ли не кончает от того, какой Антон податливый — выгибается, толкается бёдрами навстречу, а пальцами путается в волосах, притягивая ближе. — Какой же ты раскованный стал, я хуею. Сразу же тянется к тюбику, выдавливает пару капель смазки на пальцы, размазывает и подставляет ко входу. Растягивает момент, ласкает, гладит и спустя время вводит первый. Секс, как и говорилось выше, не частое удовольствие в их отношениях, но времени у них до субботы. Когда Антон спокойно принимает все три пальца, блестящая упаковка разрывается с характерным звуком и минуты ожидания длятся будто бы вечность, но определённо стоят того — ради чувства заполненности и ощущения горячей плоти можно и душу продать. — Будь, пожалуйста… понежнее, — просит Антон и начинает раскачивать бёдрами, задавая желаемый темп. — Как скажешь, кроха, — поцелуй трепетный, неторопливый, Арсений в этот момент почти не прикладывает никаких усилий, чтобы доставлять кайф — Антон под ним и сам справляется. Вообще слушаться его, находить компромисс и вместе придумывать новые идеи в сексе — лучшее, что вообще есть в их сексе и в целом в отношениях. Оба любят словами через рот, и это ничто иное, как дар свыше для Арсения — прежние его партнёры были либо слишком эгоистичными эгоистами, либо деревянными деревьями, не способными и слова вымолвить. А Антон — подарок. С бантиком такой, праздничный. Как награда за последний пройденный в игре уровень. Он сам задаёт темп, в какой-то момент меняет их местами и так плавно двигается, что у Попова дыхание перехватывает. Не раз звучит вопрос в плане «Тебе хорошо? Удобно? Нормально?», и это дорогого стоит. Арсений мягко целует в шею, слегка прикусывает ключицы, добавляя огонька, слушает стоны и чувствует ухом горячее дыхание. Любоваться улыбкой, распахнутыми губами и дёргающимся кадыком Антона — обязательный ритуал даже во время просто поцелуев. Никогда не надоест. Даже зажмурившись, Арсений видит счастливые морщинки вокруг глаз, ямочки на щеках, а на задворках сознания откуда-то звучит тёплый смех. Поразительно. Чувствуя скорую разрядку, Антон ускоряется, звуки шлепков и тяжёлых вздохов заполняют комнату, голова от всего этого кружится, и Арсений кончает, целуя в худое плечо, когда стенки вокруг него сжимаются и разжимаются, а Антон цепляется пальцами в плечи и стонет так сладко, что диабет можно заработать. Вспотевший лоб, прилипшая к нему чёлка, розовые уши и пересохшие губы — с картины, не иначе. Тереться носом о липкую от слюны и пота шею, целовать коротко, улыбаясь, посасывать мочку и продолжать медленно двигаться, пока тела не обмякнут совсем, — вот, что окончательно сносит крышу. — Ну и какая тройка? Минимум — твёрдая четвёрка, как считаешь? — юлит Арсений и облизывает губы, всматриваясь в лицо напротив. — Дурачина, — тот пихает его несильно кулаком в грудь и слазит, падает на спину рядом. — У вас это семейное — обзываться? — Конечно, — склабится Антон и тянется к салфеткам. Острить сильнее больше нет сил, и он просто приваливается на тёплое родное плечо. — Представь, как скоро бы запалила нас твоя мама, будь мы в одном классе. Я бы не давал тебе проходу совсем, гладил по коленке прямо на уроке, пропускал лекцию мимо ушей, как и все замечания, а ты сидел бы весь красный, сбито дышал и крепко стискивал мою ладонь, как бы пытаясь воззвать к голосу разума, но плоть твоя была бы слаба… — Бля, заткнись, я щас блевану. Куда ты дел упыря, что по-русски ни слова связать не может? — в лице Антона выражаются весьма серьёзные намерения узнать ответ на вопрос, он даже приподнимается на локте и заглядывает в глаза для убедительности. Но Арсений в такие игры не играет. — Туда же, куда ты запихнул свою гетеросексуальность, — ведёт он бровью и ловко уворачивается от вмиг прилетевшей в его сторону подушки. — Я же реально могу всё маме рассказать! — совершенно по-детски восклицает Антон, но запястья его оказываются в крепкой поповской хватке, а рядом с ухом раздаётся бархатный смех. — Бля, а прикинь, ведь какой мем: меня ебёт математичка, а я ебу её сына. Антон смотрит, как на полоумного, возведя брови кверху, а потом также заливисто смеётся, и доброе, лёгкое «дурачина» в очередной раз непроизвольно вырывается из груди. Правда ведь дурачина.