Слепец слепца водит

Все было кончено, татарские войска разбиты, Иван Огарев бежал. От Феофар-хана, который быстро менял милость на гнев, повинуясь своим внутренним установкам, следуя своему образу жестокого покорителя; бежал от гнева всей страны, которую предал, и лично от царской семьи. У него теперь не было ничего, даже внешность, узнаваемая теперь по всей Росии, была под запретом. Скрываясь под одеждой бедняка, Иван скитался по затерянным в глубине Сибири диким местечкам, особо нигде не задерживаясь. Приближалась зима, и охотники все чаще выходили в степи и тайгу. Боясь быть узнанным, — а из-за шрама он теперь не мог полностью изменить внешность, — Иван кутался в шарф, застегивал куртку до лица и закрывался шляпой, служившей ему маскировкой еще тогда, когда у него еще было какое-то влияние. Теперь же у него не было даже имени. Маленький домик, затерянный в глуши какой-то деревни, служил пристанищем таким же убогим, как и он. Мужики, собравшиеся вокруг, пили копеечное пиво и квас, некоторым хватало на хмельной мед, но это все, что могло предоставить им заведение. Замерзшие и угрюмые, они иногда перебрасывались несколькими словами, которые Иван по старой привычке подслушивал. Страна медленно восстанавливалась после татарских набегов, его имя все еще проскальзывало в разговорах. Многие надеялись, что он мертв, хотя это и не было такой уж неправдой. В каком-то смысле он был мертв, ибо без армии и сильного покровителя его жизнь ничего больше не стоила. Боясь быть узнанным, — ведь если даже здесь говорили о нем, это было возможно, — он не стал ничего заказывать, и просто скрылся в тени в углу, притворившись спящим. Охотники не замечали его, занятые своими разговорами. Снаружи бушевала сухая метель, одна из первых, предвещавшая суровую, долгую зиму. Иван надеялся переждать непогоду, чтобы двинуться дальше в путь и найти себе новое пристанище. Нигде бы ему не были рады, но у него не было теперь другой жизни. Притворяясь спящим, он и правда начал засыпать, как вдруг тихий стук со стороны входа оповестил о новом госте кабака. Ивану не было дела до него, но он все равно поднял взгляд, и сердце его пропустило удар. Гость вошел ровным шагом, прямо держа спину. Гордая осанка выдавала в нем человека решительного, однако то, как он шарил перед собой ладонью, не меняя положения головы, означало, что он совершенно слеп. Ошибки быть не могло, это был Михаил Строгов. Иван Огарев во все глаза глядел на него, стараясь слиться со стеной, хотя в этом и не было смысла, старый враг все равно бы не увидел его. Однако, что-то все равно не давало покоя. Совершенно незрячие, глаза его казались ясными и словно, как и раньше, пронзительно смотрели на все вокруг, и на него. Старый шрам на лице Ивана вдруг болезненно запульсировал. Натянув шарф повыше, он наблюдал за тем, как Михаил заказывает мед, чтобы после подсесть к нему. Он не знал, не мог знать, что кто-то еще здесь сидит. Иван старался не выдать себя ни звуком, однако это не означало, что теперь он был в безопасности. Он мог бы уйти, но метель снаружи лишь усилилась, и потому, затаив дыхание, он смотрел на старого врага, чьи глаза он против воли так явственно помнил в тот последний миг, когда они еще могли видеть. — Отчего же ты ничего не взял? — спросил тихо Михаил, и Иван вздрогнул. — Денег нету али жадничаешь? Иван мельком огляделся, но ошибки быть не могло, Михаил обращался к нему, но как он его заметил? — Не бойся, я тебя не осуждаю, — продолжил Михаил, слегка повернув к нему голову, — времена нынче тяжелые, татары оставили глубокий шрам на нашей земле, народ все еще голодает. При словах о шраме, Иван снова подумал о том, что Михаил каким-то образом увидел его и просто издевается, но спокойное, добродушное лицо его все еще выдавало в нем слепца. Ведь вряд ли кто-то на его месте смог бы так долго сдерживать неприязнь, особенно после того, что Иван с ним сделал. — А-ага, — запинаясь, хрипло проговорил Иван, решив, что нужно что-то ответить. Михаил спокойно улыбнулся и подвинул к нему свой стакан. — На вот, выпей, я угощаю. Все же, негоже ничего не брать, раз пришел. Иван попытался было отказаться, но настойчивый, невидящий взгляд Михаила вынудил его принять стакан с медом. — Спасибо, — растерянно пробормотал он. Сладкий напиток сразу же напомнил о голоде, который он испытывал уже несколько дней, непривычно сжимавшего внутренности. И все же, несмотря на то, что технически врагами они уже не были, не означало, что это перечеркивало все, что между ними было. Иван вернул Михаилу стакан, вложив его в протянутую ладонь, и вновь исподлобья взглянул на него. С тех пор, как они виделись в последний раз, Михаил сильно изменился. Короткая борода покрывала нижнюю часть его лица, и волосы стали длиннее. Темные глаза, полуприкрытые изувеченными веками, лишь немного напоминали те большие, пронзительно ясно-синие, которыми он смотрел в их первую встречу давным давно на почтовой станции. И все же, несмотря на то, что Иван его узнал, Михаилу не за чем было знать, с кем вновь свела его судьба. — Ты от рождения такой? — спросил Иван, с удовольствием ощущая давнешную ярость, которую он испытывал, когда еще мог себе это позволить. Сейчас она была притуплена временем и нынешним положением, но все же на миг он вновь почувствовал себя живым. Михаил на мгновение смутился, словно и он вспомнил момент, когда это случилось, что доставило Ивану легкое удовольствие. — Нет, — помолчав ответил он, — меня ослепил Феофар-хан. — Правда? — ахнул Иван, умело разыгрывая удивление, — бедный. Наверное, больно было? — Очень, — дрогнувшим голосом ответил Михаил, отпивая мед. Иван чувствовал, как растет неловкость, но злодейски радовался, глядя, как его враг, словно их противостояние было лишь вчера, все еще мучается. «Это тебе за мой шрам и за все остальное», — думал он, получая немного удовлетворения от этой мысли. Но все же, возможно из-за того, что теперь они были в равном положении, это не доставляло такого же удовольствия, как раньше. Даже возникло вдруг какое-то неясное сожаление. Иван прикоснулся к своей горящей щеке. — Как тебя зовут? — спросил вдруг Михаил после долгого молчания, во время которого он словно впал в оцепенение, как и его враг одолеваемый скверными воспоминаниями. — Иван, — ответил он, не колебаясь. Теперь, он не видел смысла лукавить. — Иван, — повторил тихо Михаил. На его лице промелькнуло сомнение, но, возможно он тоже считал давно мертвым того Ивана, о которым подумал, не подозревая о том, что тот сидит в полуметре от него. Сомнение длилось несколько секунд, но после его лицо вновь разгладилось, и он тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли. — Михаил, — представился он, вновь предлагая собеседнику напиток. «Я знаю», — подумал Иван хмуро, но все же не смог отказаться от угощения и второй раз. — Мне жаль, что хан это сделал с тобой, никому бы не пожелал такого, — сказал Иван, что на самом деле прозвучало почти что искренне. Если бы он сам не был виноват в его увечьи, то наверное бы даже осудил хана по-настоящему. — Удивительно, как ты вытерпел, я бы, наверное, не смог. Слова, произнесенные им, были сказаны просто ради беседы и отчасти ради отомщения, чтобы сгладить свое отчаянное положение хотя бы воспоминаниями о прошлой лучшей жизни. Однако, это точно было бы раньше, а сейчас почему-то ему и самому казалось, что он против воли становится по-настоящему искренен. Иван насупился, отпив мед, и передал стакан обратно. Михаил ничего не ответил на его слова, лишь слегка покачал головой и осушил стакан последним глотком. Судя по утихшему ветру снаружи, метель почти закончилась. Иван хотел было уже незаметно уйти, но Михаил первым поднялся, наощупь продвигаясь между скамьями. Иван, поколебавшись, последовал за ним. За дверью, хоть колкие снежинки больше не впивались в лицо так же сильно, как несколькими часами ранее, было все так же холодно. Иван закутался плотнее в куртку, вновь оказавшись на морозе. — Тебе есть, куда идти? — словно прочитав мысли, спросил его Михаил Строгов. — Нет, — и это было правдой, сухим комом вставшей в горле. Иван давно принял свое положение, но еще никогда не признавал этого вслух. — Тогда, если хочешь, пойдем ко мне, — сказал Михаил, не оборачиваясь, — у меня не так много еды, но зато есть теплая постель и свежая дичь. Морозы ночью лютые, так можно и до смерти окоченеть. Изба Михаила Строгова оказалась простым охотничьим домиком. Они быстро добрались до нее, ступая по свежему снегу, хрустевшему под ступнями. Его намело много, и если бы не тропинки, оставленные охотниками, снег бы уже достигал щиколоток. Иван шел следом за Михаилом и думал о том, как интересно иногда распоряжается судьба. Что означало внезапное появление Михаила в его жизни теперь, когда они уже не могли соперничать, и в этом не было смысла? Если это была насмешка, то очень злая. Иван без влияния и помощи оказался слабее слепого калеки, который, казалось, не потерял мужества даже перед такими невзгодами. В свое время Иван сделал все, чтобы сломить его, но даже этого оказалось недостаточно. Сейчас он старался как можно дальше отойти от образа того Ивана Огарева, сеящего трепет по всей стране, без поддержки он был слаб перед восставшими недругами. Он просто шел, нахмурившись, позади Михаила, решительно ступавшего по снегу, словно тому и не нужны были глаза, и чувствовал себя еще хуже, чем обычно. Возможно, это была совесть. Он заново учился распознавать и слушать ее. Вскоре в печи уже трещали дрова, а на столе стояли небольшие тарелки с мясом и квас. Ивану было все еще неприятно благодарить старого врага за такие услуги, но многодневний голод подавил его гордость, и он, буркнув короткое «спасибо», набросился на еду. Михаил снисходительно улыбался ему с противоположной стороны стола, возможно, хоть он и не видел его, но зато слышал, как жадно он поглащает свою порцию. Ивана кольнуло под сердцем от этого взгляда, но он сдержал комментарии. Несмотря на растущую в Иване неловкость рядом с Михаилом, по какой-то странной иронии провидения все еще не догадавшемуся о том, кто перед ним, они перекинулись несколькими фразами во время пути к избе, и сейчас, пока ели. Торопиться не было смысла, жар печки и вкусная еда действовала на обоих одинаково, располагая к беседе. Оказалось, что они не такие уж разные. И если не брать во внимание, что Иван почти всегда в своей жизни стремился все делать для собственной выгоды, и его раздражала в Михаиле черта делать ровно наоборот, сейчас это было не важно. Постепенно Иван почувствовал легкость и даже неловко смеялся его шуткам, словно перед ним не сидел тот самый человек, смысл уничтожить которого когда-то стал вторым по значимости после мести царской семье. — Позволь мне посмотреть на тебя, друг, — с улыбкой сказал вдруг посреди беседы Михаил и потянулся к его лицу, но Иван в смятении отпрянул. Его вдруг пронзило осознание, что нельзя было, чтобы Михаил обнаружил его шрам на щеке, тогда он сразу догадается, с кем делит трапезу и избу. — Поверь, тебе не стоит этого делать, — сказал он, и Михаил снова, как и в кабаке, недоверчиво нахмурился. — Почему? — Я страшный урод, в детстве сенник в моей избе загорелся и все мое лицо обгорело, — соврал Иван. — Родители погибли, я остался один. Мне, сироте с такой внешностью сложно было выжить, у меня не было ни семьи, ни друзей. Сейчас ты единственный, кому я еще нужен. Не хочу, чтобы и ты боялся и жалел меня, лишний раз напоминая мне, кто я есть, — при последних словал голос его дрогнул, слишком подходили они и к его совсем не вымышленному положению. Иван нервно утер лицо руками. Возможно, для Михаила это прозвучало совсем иначе, в связи с расказанной легендой, и рука его застыла, занесенная над столом. В неловком молчании он опустил ее. — Я не сужу людей по внешности или увечиям, — сказал он, помолчав, — но если ты не захочешь, я не буду прикасаться к тебе. Иван почувствовал облегчение. Ему удалось, пусть и снова нечестным путем, выкрутиться из ситуации. Конечно, он поклялся себе, что станет кем-то лучше, кем был ранее, но старые привычки все еще давали о себе знать. Молча допивая квас и доедая предложенный кусок зажаренной дичи под умиротворяющий треск полений в печи, Иван в свою очередь вновь без стеснения рассматривал Михаила. Он был все так же красив, как и раньше, несмотря на неживые глаза в обоженных глазницах. Иван еще раз как наяву вспомнил тот день, когда это случилось. Тогда они были врагами, и никого для Ивана Огарева не было страшнее царского гонца, одно существование которого ставило под сомнение успех всей операции. Когда раскаленный клинок поднесли к глазам Михаила Строгова, он даже не отвернулся, с маниакальным торжеством наблюдая за поражением кричащего от боли врага. Сейчас Ивану было стыдно и противно вспоминать эти не такие уж давние события. Михаил был достойным человеком, хорошим и сильным, крепкий духом и телом. И не будь они врагами, волей случая стоявшими по разные стороны одних интересов, они могли бы стать, если не друзьями, то хотя бы хорошими приятелями. — Ты живешь один? — спросил Иван из интереса, возвращаясь к разговору, припоминая, что у Михаила Строгова была мать. — Лишь сейчас, — без особых уточнений ответил тот. Иван не стал настаивать на подробностях, боясь вызвать очередные подозрения, а потому просто стал рассматривать избу. На одной стене висели различные капканы и ножи. — Просто ты слепой, а ловишь дичь, я подумал, тебе кто-то помогает, — не удержался Иван. Все же и правда было интересно, как он справляется после того случая. Кажется, любой бы на его месте давно сдался, но только не Михаил Строгов. — Когда родился и вырос в Сибири, глаза не нужны, чтобы хорошо знать все места и повадки местных животных. Инстинкт сам ведет меня, и зверь бежит мне в руки, — ответил ему Михаил, и Иван по-другому посмотрел на него. И этого человека в свое время он пытался одолеть! Если бы он знал его лучше, то сразу бы понял, что никаким планам татар не сбыться, пока он рядом. Но, возможно, он точно убил бы его еще тогда, на почтовой станции в Ишиме. Или Михаил его. Иван сглотнул нервный ком, невольно образовавшийся в горле. — Ты очень опасный человек, — проговорил он хрипло, но стараясь не слишком выдавать себя, но Михаил в ответ на это лишь усмехнулся. — Только если для зайца или глухаря. *** Неловкость, если еще в какой-то мере присутствовала до сих пор, постепенно уходила. Михаил не узнавал его, и Иван постепенно сам начал чувствовать себя другим человеком. В голове возникла вдруг одна мысль. Несмело потянувшись, он провел по руке Михаила, тот застыл и выпрямился, но не шелохнулся. Затаив дыхание, Иван поднимался все выше, проверяя границы дозволенного. Останови его Михаил сейчас, он бы не стал настаивать и может быть тут же ушел, но Михаил не остановил и не оттолкнул. Напрягши плечи, он неловко сидел, не произнося ни слова, а после перехватил ладонь Ивана, когда та добралась до груди, и сильнее прижал ее к себе. — Что ты задумал? — прошептал он сбивчиво из-за сердца, быстро стучащего в груди. Иван чувствовал его под своей дрожащей ладонью, и его так же не отставало в ритме. — Ничего, — ответил он, — просто хочу отплатить. Ты прав, никто не должен быть один в такую суровую, зимнюю ночь. И, чуть поколебавшись, он наклонился и поцеловал Михаила в губы, чуть приоткрывшиеся навстречу. Чем руководствовался Иван в данный момент, сложно было понять даже ему. Но отчего-то это ему казалось сейчас таким правильным и необходимым, что он оставил все остальные мысли на потом. И все же, как ему казалось, не будь они врагами тогда, их знакомство могло привести к подобному еще очень давно. Но в реальности лишь сейчас, когда они оба были калеками, каждый по-своему, они могли раскрыть друг другу свои сердца, пусть даже и на одну ночь. Возможно, так было даже лучше. Сердце его билось сильно и взволнованно, и Иван прислушивался к нему. И все же, почему он не убил его тогда? Он пытался найти ответ на этот вопрос и все не мог. Ведь ничего не мешало ему избавиться от Михаила Строгова, пока тот еще был в его руках. Неужели, он руководствовался лишь желанием подольше помучить его? Теперь, когда руки Михаила скользили по его бокам, эта мысль казалась уже нереальной. Когда они переместились на жесткую кровать, единственнную в избе, Михаил лег, а Иван, стянув с него рубашку, стал разглядывать мелкие шрамы, шедшие по всему телу, полученные на долгой службе. Он провел по ним пальцами, слыша тихие, сдержанные вздохи Михаила в ответ на свои прикосновения. На плече обнаружился еле заметный след из трех параллельных, белых линий. По всей видимости, тогда в Ишиме его плеть все же рассекла кожу под одеждой. Иван сразу вспомнил свою кровь на ладонях, когда он пытался остановить ее, заливающую глаз и губы. Повинуясь внезапному шаловливому желанию отмщения, он легонько надавил на шрамы, и Михаил дернулся. Потянувшись к нему в ответ, Михаил схватил его за плечи, притягивая к себе и, наощупь найдя губы, поцеловал его. — Хватит изучения, — усмехнулся он, кладя руки ему на лопатки, — я обещал не трогать лицо, но об остальном речи не было. И я уже устал ждать, Иванушка. Вот так легко сразив этими словами, он запустил руки под рубашку Ивана и, погладив теплыми ладонями спину, прижав к себе за поясницу, спустился за край штанов. Иван прижался животом к животу Михаила, направляемый этими руками, и потеряв опору, упал на него грудью, во все глаза без стеснения глядя на его покрасневшее лицо. На долгую часть своей жизни поглощенный военными планами и мыслями о мести, он забыл, каково это, когда словно сливаешься с другим человеком лишь с помощью простых прикосновений. Забывшись, он почти вскрикнул, когда Михаил обхватил его ствол широкой ладонью. В груди вспыхнули стаи искр, пронесшиеся по всему телу. Ему было стыдно и жарко, но Иван и не подумал бы отстраниться, даже если бы Михаил вдруг признался ему, что водил все это время за нос и что он на самом деле видит. Иван хотел бы и себе признаться в этом, но, кажется, его время еще не пришло. Натура Михаила казалась теперь еще таинственнее после их короткого знакомства заново, и от этого его собственная душа, казалось, скрывала от себя самой собственные секреты. Уперевшись нетвердыми руками по сторонам кровати, Иван с удивлением рассматривал человека перед собой. Михаил… нет, Миша, казалось, не задумывался обо всем, что мучало теперь Ивана. — Ты странный, ты такой странный человек, — прошептал он, наклоняясь к самим губам бывшего врага и ловя быстрые горячие поцелуи перед тем, как застонать и упасть в его объятия. *** — Я собираюсь на охоту, — сказал Михаил, подпоясываясь и накидывая поверх рубахи тулуп. Нашарив силки, он взял посох и только после этого надел шапку. — Хочешь пойти со мной? Иван и не расчитывал оставаться на дольше, чем один день, но Михаил его не выгонял и к тому же оказался интересным… собеседником. И с ним было удивительно легко, в особенности потому, что он, пожалуй, был самым опасным для него человеком, но он был слеп и даже не догадывался. Если Иван себя не раскроет перед ним, он был в абсолютной безопасности, разумеется, пока держится подальше от столиц, где его смогла бы узнать стража. После краткого рассказа Михаила о способе охоты, Ивану конечно было бы интересно узнать, как именно слепец справляется в условиях сибирской тайги, а потому он, почти не раздумывая, согласился. Михаил улыбнулся ему и указал на теплую одежду. — Вот, одень, боюсь, твоя куртка не выдержит мороза, к тому же зверя порой приходится поджидать довольно долго. Иван не стал спорить, его истрепанная, цыганская одежда совсем не подходила для зимы, даже в более южных регионах России. Вот уже несколько дней он жил рядом с человеком, которого раньше терпеть не мог. Скажи ему кто-нибудь об этом тогда, он бы не задумываясь казнил бы того, кто позволит себе такие шутки, но сейчас это казалось уже чем-то естественным. В избе Михаила, помимо капканов, оказалось и ружье, и он взял его с собой. Подобное оружие было ему привычнее, чем капкан, ведь Иван никогда раньше не ходил с ним на охоту. Пока он шел по следам Михаила, с трудом передвигая ноги, которые в отстутсвие тропинок постепенно начинали утопать в снегу, его посетила шальная мысль, что будь они все еще врагами, он не задумываясь бы наставил на Михаила ружье. Тот бы в своем положении даже не заметил его, но теперь в этом уже не было смысла. Задумавшись об упущенных возможностях прошлого, он не заметил, как они уже дошли до леса, в который им теперь было необходимо углубиться. С интересом наблюдая за тем, как Михаил ориентируется среди деревьев, Иван отметил про себя, что повадки сибиряка действительно чем-то напоминали звериные. Прислушиваясь к чему-то, что слышал, казалось, только он, Михаил расставил несколько ловушек и затаился. Он словно позабыл о том, что не один, полностью слившись с природой и душой, и телом. Застыв, словно филин, Михаил Строгов принялся ждать. Иван, не зная, куда себя деть, сам спрятался в кусты, из которых заснеженная тайга казалась еще больше. Блестящий снег лежал на ветвях шапками, осыпавшимися мелкими искрами каждый раз, как рядом вспархивала птица или дул ветерок. Задумавшись и погрузившись в это великолепие, он потерял счет времени и бдительность, а потому даже вдрогнул, когда неожиданно недалеко послышалась возня хлопающих крыльев и победоносный тихий оклик Михаила, перебиваемый возмущенным кряхтением птицы. Когда Иван, отряхнувшись, вышел к нему, охотник держал в руках силки с великолепным глухарем. Иван даже пожалел, что расслабился и пропустил момент, когда Михаил поймал эту крупную птицу. Но он был рад, что большую часть охоты все же наблюдал и сам удостоверился, что Михаил был прав насчет своих навыков. Даже слепой он мог ходить на охоту и ловить, пусть и такого несложного в поимке зверя, как этот не очень умный представитель фазановых. Однако, радость от успешной охоты притупилась, когда неясная тревога вдруг появилась, словно во всем лесу. Разом притихли все звери, и словно ветер тоже затаился. Конечно, лес был довольно тихим и до этого, но сейчас даже Иван почувствовал, что что-то не так. Михаил также заметил это и насторожился, продолжая однако бороться с сильной птицей, по-прежнему пытающейся вырваться из рук. Иван, нервно огляделся по сторонам. Вдруг из груди его чуть не вырвался крик: откуда ни возьмись, к ним, тихо ступая, медленно подбирался волк. Довольно крупный хищник, пусть и не такой опасный, как медведь, но все же не прочь полакомиться охотником или его добычей, особенно в такое голодное время, как зима. Но, несмотря на опасность, отчасти им все же повезло. Обычно волки ходят стаями, но кажется этот был один. Но лишенный питания в стае, он мог быть особенно голодным. Зверь, словно не замечая Ивана, истекая слюной и оскалившись, все ближе подбирался к Михаилу, занятому птицей. Опытный сибиряк не собирался отдавать ему свою добычу, как и становиться добычей сам. Михаил уверенно выставил перед собой нож, готовый обороняться. Иван в ужасе наблюдал за этой картиной. Желтые глаза волка хищно блестели, из его нутра вырывался тихий, угрожающий рык, но на лице Михаила не дрогнул ни один мускул. Судя по его спокойствию и хладнокровью, он был готов к этой встрече, и чувствовал в себе силы завалить и медведя. Однако, не делая резких движений, чтобы подняться и быть в более выгодной позиции, он по-прежнему оставался на земле и мог ориентироваться только лишь с помощью слуха. Хищник тем временем уже готовился к прыжку, все его зрение сосредоточилось на лежащем на земле человеке. Видя лезвие в его руках, он не испугался и, пытаясь обойти сбоку, решительно метнулся, намереваясь убить. Не долго думая, Иван вскинул ружье и прицелился. Раздался выстрел, и волк, издав предсмертный вопль, упал, сраженный в голову как раз в тот момент, когда от Михаила его отделяли какие-то несколько сантиметров. Охотник на секунду пригнулся, оглушенный выстрелом, но вскоре к нему вернулось самообладание и он, положив глухая под мышку, завозился в снегу, пытаясь подняться. Иван, не долго думая, протянул ему руку. — Ты спас мне жизнь, — сказал Михаил, нашарив и с благодарностью схватив его ладонь и пожимая ее. — И хоть мой нож не оставил бы ему шансов, все равно… спасибо. Иван, смутившись на мгновение, улыбнулся. — Уверен, ты поступил бы так же, — сказал он и вновь задумался о том, что узнай Михаил всю правду, все могло бы обернуться иначе. Холодок пробежал по его спине, хотя, возможно, это просто был ветер. Взвалив убитого волка на плечи, Михаил, как ни в чем не бывало, пошел дальше. Иван, в задумчивости погладив ружье, последовал за ним. И все же, несмотря на доброту и гостеприимство Михаила, ему не стоило слишком у него задерживаться. Ведь, рано или поздно, все тайное становится явным. С тяжелым сердцем он шел следом за Михаилом, уверенно шагавшим впереди. Решение, которое он собирался принять, могло изменить все, вновь выбросив его на произвол судьбы. Михаил и не подозревал, как терзался его гость. Дойдя до избы, он уверенным движением стряхнул снег, уже успевший налететь на раму двери, и пригласил Ивана войти. Тот вздрогнул, словно уже успел почувствоватьс себя чужим, гораздо сильнее, чем в первый раз, но не подал виду и принял дружелюбный жест, проглотив ком в горле. Михаил стоял перед ним, высокий, широкоплечий, розовый от мороза. Несколько дней назад он был совсем чужим, а месяцы — врагом. Иван с сомнением заглянул себе в душу. Этот человек словно был совершенно разным при каждой встрече. Повесив тулуп у печи, Иван поймал себя на мысли, что сделал это так же легко, как если бы у себя дома и вдруг со всей ясностью наконец-то понял, что именно произошло. Михаил не держал его, но и не гнал. Иван просто пользовался его добротой, и мог уйти, когда пожелает, не связанный ни обещаяними, ни дружбой, и был уверен, что так и будет, но теперь он сам этого не хотел. Он словно впервые глядел на человека перед ним и не видел в нем прошлого, разве что травма, по его вине причененная ему, все еще напоминала о прошедших днях, заставляя внути все сжиматься от страданий. Михаил за эти несколько дней стал для его олицетворением жизни, и Ивану казалось, что если уйдет, то его сердце тут же перестанет биться. Или Михаил примет его, на что он, конечно, слабо рассчитывал, или убьет. В любом случае все будет лучше того одиночества, которое он оставил за порогом, как только в первый раз оказался в этой избе. Возвращение к нему казалось теперь больнее самой страшной пытки. Подавшись навстречу, Иван, задержав дыхание, и чувствуя, как сильно и болезненно бьется сердце в цепях волнения, осторожно коснулся губами обоженных век. Ладонями он мягко придерживал Михаила за скулы, оставляя даже чересчур нежные поцелуи в уголках невидящих синих глаз, щеках, широком лбу. Веки Михаила дрожали, он улыбался, часто дышал, расслабленно позволяя чужим губам касаться его лица. Кажется, если Миша поверил его истории тогда, его не пугало его увечье, наоборот, судя по его несмелым, но чувственным прикосновениям руками в ответ, он сочувствовал ему, как никто другой. — Мне так жаль, Миша, — прошептал Иван, — прости меня, если бы я мог все вернуть. Это было такой ошибкой, прости меня, Миша. Михаил Строгов напрягся и замер в чужих руках. Голова его вновь выпрямилась. — За что ты извиняешься? — спросил он тихо, медленно выговаривая каждое слово, и его сбитый с толку тон словно молотом вбивал их Ивану в сердце. Он больше не выглядел расслабленным и даже весь в миг подобрался, словно снова был на охоте. Но было поздно отступать, Иван был готов ко всему. Хватит скрываться, пришло время во всем разобраться, откровение само висело на кончике языка, и он больше не видел смысла что-то утаивать. Его жизнь потеряла всякий смысл после поражения татар, и он бы умер сам вслед за своим умершим духом, если бы, как бы это ни было странно, ему вновь не повстречался этот человек. Лишь рядом с Михаилом он чувствовал в себе жизнь, и Михаил сам стал для него жизнью. Если после всего он захочет завершить начатое и все же убить его, значит так тому и быть. Иван зажмурился, лишь бы не видеть этого лица, искаженного гневом и непониманием. Пронзительный взгляд незрячих глаз вновь устремился на него. Михаил сжал кулаки, с силой отстраняя его от себя. Как легко потерять то, что с трудом было построено. В этом Иван убедился лучше всех, бежав от этого и от самого себя. Но все же он не имел теперь права пытаться что-то сохранить, ведь то, что построено на лжи, не должно существовать. Его жизнь теперь вновь была в чужих руках. Но в эти руки он готов был вложить меч, если это того требовало. — Скажи мне честно, Иван, кто ты такой? Скажи, чтобы совесть моя была чиста, если я убью тебя, — сказал Миша, но голос его предал, надломился. Он не до конца верил в сюжет возможного предательства. Опять. Иван помолчал, подбирая слова. — Ты знаешь меня, Миша. Меня зовут Иван, но на самом деле у меня нет больше ни имени, ни дома, ни звания. Однако раньше я был известен как Иван Огарев, и тебе прекрасно известно это имя, как и человек, который много чего совершил. Я был слеп все это время, не замечая, каким человеком был. Если хочешь убить меня, пусть так. Я почту за честь умереть от твоей руки. Но помни, что ты знал и другого Ивана, бедного скитальца, который живет лишь для того, чтобы искупить все грехи того предателя родины, которым был. Михаил Строгов стоял неподвижно, но каждый мускул его напрягся. Можно было лишь представить, какие эмоции обуревают его сейчас, и каких сил стоит ему их сдерживать. В уголках изувеченных глаз выступили слезы. — Тебе никогда не искупить всего, что ты сделал, — надрывно проговорил он через силу, сдерживая рвущиеся эмоции. — Ты мучил моих родных, ты предал свою страну, ты ослепил меня… и после всего этого у тебя хватило наглости выдавать себя за друга, заставил поверить тебе, заставил… полюбить тебя. Я пустил тебя в свой дом. — Миша… — прошептал Иван, сам чуть не плача, однако сдерживался, исподлобья глядя на Михаила Строгова, который сейчас казался куда больше и страшнее, чем он привык его видеть уже очень давно, еще тогда в плену под Забедьево, когда тот ударил его, оставив уродливый шрам. Сейчас же Михаил снова занес над ним его же плеть, но бил уже не хвостами, но словами. Иван прекрасно понимал, что не заслуживает прощения, как бы ни старался. Слишком много зла он совершил, которого не прощают. И лишь собственные удача и хитрость помогли ему избежать суда царского, но суд Божий, лицом которого стал для него Михаил Строгов, наконец нагнал его. И Иван впервые в своей жизни покорился. Он молча стоял перед Михаилом, смело глядя на того, кто был его врагом когда-то, но теперь же стал почти другом или даже кем-то больше. Михаил был похож на вулкан, готовый вот-вот взорваться. Невероятная сила виделась в нем, и питалась она его яростью и обидой. Иван прекрасно понимал его, и словно видел сейчас себя прежнего перед собой. И Бог, и император, и Михаил могли его судить, но суд над самим собой оказался куда страшнее. Иван молча ждал, когда все закончится, когда он наконец будет свободен, и с замиранием сердца уже чувствовал клинок в груди, который должен был вонзиться в нее уже давным давно. Но Михаил отчего-то медлил. — Почему ты обманул меня? — его голос звучал надтреснуто, словно первые струи горячего пара, вырывающиеся из плавящейся земли перед извержением. — Я верил тебе… Я был уверен, что ты давно умер! — Это и правда так! — не сдержался Иван. Он не искал больше шанса оправдаться и не желал этого, просто чувства, давно копившиеся в груди, не могли больше оставаться там перед самым концом. — Того Ивана Огарева, которого ты знал, больше нет. Он ждал тебя для последней битвы, это так, — добавил он тихо. — Но все закончилось куда раньше. Я не знаю где ты был, и я тоже уже считал тебя мертвым и праздновал победу. Однако, князь все равно как-то догадался об обмане Феофар-хана и велел схватить меня, пока я во дворце. Мне ничего не оставалось, как бежать через окно и плыть по горящей реке. Я правда получил много ожогов, но все они ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. Иван почувствовал, как ноги его подкосились, он медленно осел перед Михаилом, который все еще, излучая напряжение и мощь, не шелохнувшись стоял перед ним, скрестив руки на груди, словно сдерживая себя от необдуманных решений. — Я должен был убить тебя еще тогда, — проговорил он с трудом, ища собеседника невидящими глазами. Иван склонил голову, понимая, что это конец. Он понимал, как выглядит сейчас, и его успокаивало то, что тот единственный, кто мог бы его осудить за это сейчас, был слеп. — Но сейчас я уже не уверен, что хочу этого, — сказал Михаил тихо, и Иван с трудом поверил в то, что услышал. — Но… почему? — прошептал он и тут же вновь почувствовал ярость, как тогда, в Ишиме. — Неужели ты трусишь, Михаил Строгов? — он перешел на крик, — ты правильно сказал, я предал все, что ты любил. Я обманул тебя. Я ослепил тебя! — Я знаю, — сказал Михаил спокойно, но было видно, что слова Ивана его задели, — и я никогда не смогу простить тебя. Но и ты… скажи, за те дни, что ты был рядом со мной, — он запнулся, — все те дни, когда ты выдавал себя за другого человека… ты был хоть один раз честен? Иван открыл было рот, но не смог ничего вымолвить. Он мог бы многое сказать Михаилу, мог бы раскрыть перед ним все свои мысли и терзания последних дней, но сам перед собой — он точно знал — он был честен теперь, как никогда. И когда рука Михаила, дрогнув, потянулась к нему, то ли для удара, то ли для того, чтобы поднять, он тихо произнес: — Да. Я знаю, что предал тебя уже много раз, и я не жду твоего прощения, но о чем я точно не смогу соврать, ни тебе, ни себе, так это то, что я вовсе не ненавижу тебя. Эти дни раскрыли для меня больше, чем все время с нашего первого знакомства. Думаю даже, раньше я не мог этого понять из-за желания мести, которое затмило мне глаза. Я словно слепец шел к своей цели, не замечая, что цель давно уже похоронена… Иван с трудом поднялся и сжал в ладонях протянутую руку, которую Михаил не отдернул и продолжал молча стоять. В нем уже не чувствовалось того сдерживаемого вулканического огня, наоборот, он позволил ему течь по жилам свободно. Иван осторожно провел подушечками пальцев по его ладони. К нему вновь вернулось желание жить. — Я понял, что люблю тебя, Миша, — сказал он. — И понял это даже не сейчас, а уже очень давно. Это и сдерживало мое желание убить тебя, все время, когда мне казалось, что я хочу этого больше всего. Мне жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять это. Плечи Михаила напряглись, но он устоял, не отшатнулся и не отнял руки. — Я знаю, Ваня, — тихо ответил он, сжимая пальцы. — Думаю, что и я был слеп уже за долго до того, как потерял глаза.