Несуществующий облик

      Едва начав ощущать её присутствие — незримое, неощутимое, лишённое даже холода и тишины, — я пожелал узнать, как она выглядит. Фантазии не было достаточно — воображения человека не хватило бы на такое, и я знал об этом.       Некоторые вещи всё же привлекали внимание. Например, помню увиденное на фотовыставке в старших классах школы изображение девушки, чью бледную кожу покрывали тёмные побеги растений. Казалось, спокойный рост этих растений говорит лишь об одном… Однако, присмотревшись, я явственно ощутил, как колотится пульс где-то глубоко под безмятежной белизной.       А ещё со временем начали иметь значение бабочки. Сначала они воспринимались как пустые суматошные создания; но однажды, пересаживая усевшуюся на носик деревенского рукомойника капустницу, я ощутил, как она движется по моему пальцу — то легко, как сыплющийся прах, то цепляясь и будто прилипая своими лапками. Поднеся её к лицу, я увидел, что под нелепыми крылышками она похожа на маленького червячка.       Я и теперь люблю их. Не так давно снилось, как открываю кран, а из него сыплются бабочки. Ползут по раковине, перебирая лапками; забираются, взмахивая крыльями, на мои протянутые руки, и я счастлив.       Но они не могли символизировать её; даже подростком я понимал это. Зато часто случалось в той или иной степени видеть её в людях. Правда, долго это не продлилось.       Как сейчас помню пикник на встрече класса — первой и для меня последней, случившейся сразу по окончании школы. Было душно, солнечно, подаренный учительнице букет тоскливо ник в обрезанной бутылке из-под тархуна… Все смеялись, болтали — развлекались как могли. Девчонки устроили что-то вроде фотосессии — позировали друг дружке, прикладывая к лицам растения и букет учительницы, одобрительно смеявшейся над их забавами.       Лёжа на пледе рядом с загорающей Мариной, я только и ждал, пока пройдёт достаточно времени, чтобы незаметно свалить — рядом был тёмный хвойный лес, — и от нечего делать смотрел на наших новоявленных фотографов. Обычно они меня не привлекали, но теперь видеть их лица отчего-то стало приятно.       «Перегрелся», — решил я, но тут заметил, как легли тени от цветочных головок на лицо Лены. Его будто усыпало мелкими бледно-розовыми пятнами… Маша же, игравшаяся с букетом, расцветила свою кожу тенями более глубокими, отдающими синевой.       Пару минут я смотрел на это, как завороженный. Чтобы перебить впечатление, пришлось усиленно всматриваться в их живо блестящие глаза, в искривлённые улыбками напомаженные губы…       Из-за вчерашней ночной прогулки меня вскоре начало вырубать. Ни шум, ни гудение шмеля у самого лица, ни чьё-то весёлое «Романов, он тебе нос отожрёт!» не заставили поднять слипшиеся намертво веки…       …Марина ещё лежала рядом, и шмели садились на её влажное от пота лицо. Она смотрела на меня затуманенным глазом, и на веко наползал огромный шмель. Я протянул к нему руку; он переполз мне на ладонь.       Присмотревшись, я понял, что это не шмель, а муха. Всё лицо Марины облепили жирные мухи… Её загорелое лицо сначала побелело, а теперь сливалось оттенком с глазами — красивыми сонными глазами цвета земли и трупной зелени.       …Проснувшись, я не мог спокойно смотреть на лицо девушки. Хотелось, чтобы сон продолжался, но они могли заметить моё возбуждение, услышать, как я зову её.       Не Марину, конечно. Поразительный образ из сна развеялся; в зелени глаз виделся лишь оттенок свежей травы, в блеске пота на коже запекался жар солнечных лучей.       …Позже, бродя по лесу, я всё думал о Смерти. Вероятно, у неё просто нет облика. Даже мёртвое тело кричит о некогда бившейся в нём жизни. Нет у Смерти ни лица, ни осязаемой плоти. Всё земное — обманка. Даже безмолвный лес.       Но в тени старых сосен оказалось так спокойно!.. Провести бы несколько сотен лет в такой вот тиши — но чтобы ни ветерка, ни скрипа, ни шишек под ногами.       И почему вдруг почудилось, что это у меня уже было?..