Как и для чего мы пишем? (Заметка о писателях-коммунистах)

      Для чего, с какой целью мы пишем? Этот вопрос относится к категории вечных. На него даются разные ответы и вокруг него закономерно возникают ожесточённые дискуссии. В целом, существует два основных ответа на этот вопрос, и сторонники каждого из них, принадлежа к разным литературным лагерям, вполне естественно ведут самую настоящую борьбу. Первый ответ гласит, что пишем мы для пользы общества, ориентируясь на живую жизнь и стараясь сделать свои произведения действенными, то есть, важна не самоцель творчества, а его полезность и применимость. Другой ответ заключён в пресловутой теории «искусства для искусства» (или же «чистого искусства», если так будет удобнее), которая как раз полагает написание произведений целью написания произведений. Сторонники этой теории в большей своей части отрицают политическую составляющую искусства (ровно так же, как и представление литературы одной из форм — мощнейших форм — политической борьбы), отрицают идейность, отрицают партийность и классовость. Мне, как и Лебедеву-Кумачу, «далёк обобщений грех», однако львиная доза наблюдаемых мною адептов этого самого «чистого искусства» признаёт только критерий художественности произведения, считая, что политическая составляющая его просто-напросто нивелирует.       Я думаю, что для всех художников-коммунистов ответ на вопрос «для чего мы пишем?» один. И он точно не вяжется с теорией «искусства для искусства». Вопрос о аполитичности искусства так же разрешается достаточно просто: отрицание политической составляющей, отрицание идейности есть точно такая же политическая позиция, есть точно такие же идеи, что и их признание. Мы, утверждая классовость и партийность искусства, а также связь художественности и мировоззрения, не изобретаем ничего нового, мы лишь говорим об этом открыто, не пряча фальшь под масками аполитичности и чистого искусства. Мы, художники-коммунисты, не занимаемся фотографическим воспроизведением жизни, однако считаем своим долгом правдиво и высокохудожественно (на страх и ужас эстетствующим господам, мы тоже заботимся о художественности своих произведений) отображать нашу действительность, ибо она есть богатейший источник творчества. И мы, осознавая свою ответственность, ставим перед своими произведениями цели: воспитания, агитации, пробуждения порывов созидания и творческой деятельности и многие другие. Что же мешает нам удариться в «искусство для искусства»? Ведь абсолютно правы будут те, кто скажет, что оно имело крупных представителей в своё время — скажем, Фета или Майкова. Так почему бы не вернуться к нему сейчас? Однако такие люди почему-то напрочь забывают, что и во времена Фета и Майкова им яростно противостояли последователи некрасовского направления — помимо, разумеется, самого Николая Алексеевича, такие великолепные поэты, как Василий Курочкин, Дмитрий Минаев, Василий Богданов и другие. Что же происходит сейчас? Представьте себе постройку здания… или даже простого сарая во дворе.       Да, вполне возможно, что вы, любя сараи и обладая филигранностью в искусстве сараеустроительства, сделаете его похожим на сказочный дворец, чтобы был он украшением всего двора. Однако это ли будет определять его значение? В конце концов этот сарай чем-нибудь заполнится — и вот в этом, в его полезности, и будет крыться важность вашего сарая. Я могу ошибаться, но моя ошибка в таком случае будет добросовестна, — я не встречал ни одного человека, который возводил бы у себя во дворе постройки ради возведения построек. Так же и, скажем, памятник — он может быть возведён из лучших материалов и — безусловно! — художественное исполнение будет очень важно, однако не менее важным будет и его идеологическое, воспитательное значение. Надеюсь, моё сарае-монументное отступление не сбило вас с толку. В конце концов я хочу сказать, что от преклонения перед «искусством для искусства» нас удерживает ясное осознание существования и равноправия как художественного, так и мировоззренческого критериев.       Невероятно точно сравнил литературу с обоюдоострым мечом Борис Лавренёв. Он указывал, что одинаково отточенными должны быть форма и идея. Для нас, современных художников, эти слова имеют огромное практическое значение. Конечно, общее правило гласит, что следование ложным идеям обязательно ведёт к снижению художественности. Однако существуют весьма досадные исключения, когда ложные идеи облекались в высокохудожественную оболочку — например, Ленин отмечал исключительную талантливость Аркадия Аверченко, которого при этом же называл «озлобленным почти до умопомрачения белогвардейцем». Конечно, повторюсь, это лишь исключения, однако они ясно подтверждают правило. И тут необходимо отметить, что, к сожалению, такие произведения, отличающиеся художественной инструментовкой, оказывают гораздо более сильное воздействие, чем произведения, верные идеологически (те, что, по словам Фурманова, показывают события «…правильно, то есть под определённым углом зрения»), но художественно беспомощные. То есть, если высокохудожественное произведение, содержание которого выстроено на основе ложных идей, опасно своим действием, то маловысокохудожественное, как это принято называть, произведение, хоть и отличается правильной идейной позицией, вредно своим бездействием. Очень много вреда нанесло литературе бытовавшее в своё время стремление оценивать произведение только с позиций значительности темы и заключённых в нём идей. Оправдывать художественную беспомощность значительностью темы (или просто «я коммунист, априори не могу писать плохо, раз у меня передовые идеи») — антимарксистский подход, но, к сожалению, у этого подхода есть последователи и в наше время. Скажем, поэт N, решив, что он постиг коммунизм, поразбивал строки лесенкой и сам себя объявил новым Маяковским. Идеи есть, форма есть, а вот что читать это невозможно — это ничего страшного, ведь главное-то идея! Ещё веселее бывает, когда за критику таких светил литературы ты сам записываешься в антикоммунисты. Но это частности. А общее заключается в том, что нам нельзя ни в коем случае подменять собственные провалы и просчёты своей идейностью. Я уже говорил, что мы, коммунисты, признаём равноправие мировоззренческого и художественного критериев, и очень хочется, чтобы это наше признание осуществлялось и на практике. Поэтому, имея верные идеологические установки, мы отнюдь не должны забывать и про художественность своих работ. Правду коммунизма можно раскрывать только в высоких художественных образах. То есть, подводя итог, нужно сказать, что на нас, художниках, лежит ответственность не только за то, что мы пишем и какие взгляды отстаиваем, но и за то, как мы пишем.       Что же будет, если художник начнёт отрицать мировоззренческий критерий, чем так грешат адепты «чистого искусства»? С одной стороны — да, это будет постройка сараев ради постройки сараев, о чём я уже говорил. Однако это же приведёт к полному отрыву от жизни, которая и питает творчество писателя.       То есть, помимо того, что сараи будут возводиться ради самих себя, они получатся ещё и кривые-косые. С чем это связано? Связано это с тем, что всякий писатель творит в определённых условиях, в условиях той самой жизни, и в творчестве каждого писателя так или иначе находят выражение те или иные интересы. При изучении творчества одной современной поэтессы я постоянно сталкивался с утверждениями вроде «максимальной аполитичности», «не идти ни под какими знамёнами» и т.д. При этом, например, в одном стихотворении она противопоставляет советскую литературу, иронически насмехаясь над «важностью тем», литературе современной, считая, что если раньше была важность, то сейчас актуальны «воздушные замки»; в интервью беспокоится большим количеством улиц в честь Ленина… И это аполитичность? Это не знамёна? Именно они, друзья они. И совершенно прав был поэт Илья Садофьев, когда писал: …жрецы Растленно-«чистого искусства» Кликушески, Печатно, Устно И всё циничней с каждым днём Усердствуют на службе у врагов…       Страшно далёкие от реальной жизни, претенциозные графоманские стихи с замахом на высокую поэзию подаются как одухотворённые самой жизнью. Однако жизнью тут и не пахло. А вот выпячиванием узколичных переживаний и самолюбия поэтессы, а также подменой подлинных жизненных находок на собственные выверты из слов пахнет очень сильно. Дошло до того, что на вопрос об одном не очень удачном художественном образе она ответила в духе «это поэзия, я не знаю». Нет, товарищи, это так не работает.       Очень удобно, конечно, когда можно на кого-то свалить вину. Однако, если вы строите свой сарай из гнилых досок, и он в итоге падает, это не значит, что все сараи так делают, что это, если хотите, природа такая сарайная, — нет, это именно вы пустили в ход гнилые доски. В данном случае, говоря короче, сработало то общее правило, о котором я говорил выше: следование ложным идеям (а отрицание мировоззренческого критерия такой идеей и является; ср.: «ложные идеи беспартийности» (И. Черноуцан)) приводит к отрыву от жизни, а впоследствии и к художественным провалам (хотя сам автор может позиционировать свои произведения как высшие достижения художественного мастерства). Таким образом, можно понять, что отрицание мировоззренческого критерия, учитывая, что всякий художник творит в определённых социальных условиях, является такой же идейной позицией художника, и разговоры об отсутствии этой самой идейности являются бессмысленными в основе своей. Или, говоря короче, мировоззрение — это видение и отношение художника к самой действительности, и не быть его, на горе утверждающим обратное, не может. Складывается весьма интересная картина: писатели выступают против того, что сами весьма активно демонстрируют в своём творчестве.       Или, в случае с сараями, так: построили вы свой кривой-косой сарай, набили его всяким барахлом, а потом идёте и ругаете сарай соседа за то, что в нём тоже что-то набито. Всякое произведение целенаправленно, как бы ни отрицали этого адепты «искусства для искусства». В этом и заключается диалектика художественности и мировоззрения. Замечательно подвёл итог дискуссиям по единству и противопоставлению мировоззрения и художественности Игорь Черноуцан: «Противопоставление мировоззрения художественному творчеству обнаруживает прежде всего примитивное, догматическое понимание самого мировоззрения в процессе творческого освоения художником жизни».       Помимо признания равноправия художественного и мировоззренческого критерия, важными принципами нашей работы являются классовость и партийность. Я повторюсь: мы не выдумываем эти понятия, мы лишь открыто говорим о том, что другие предпочитают скрывать. Разве произведение, где превозносится буржуй, хотя и подаётся как объективное и нейтральное, является таковым, разве не проявляется тут классовость искусства? Проявляется. Однако не нужно думать, что классовость — это, условно говоря, воспроизведение в своих работах только пролетариев или только капиталистов.       Классовость — это не значит, что писатель «прикреплён» к психоидеологии класса и, скажем, пишет только о капиталистах, пихая их даже в описание природы: сосна, сосна, буржуй на ветке. Мы, коммунисты, точно так же, как и наши оппоненты, можем отображать в своих работах представителей совершенно разных общественных классов. И уж точно мы не заставляем никого писать только о пролетариях или только о капиталистах. Мы не составляем список героев, о которых писать нельзя, и список героев, о которых писать можно. Классовость — это сознательный выбор писателя, чьи интересы ему представлять, или, как писал Константин Федин, «свобода художника», выраженная в свободе выбора. Мы, представляя интересы рабочего класса, тем не менее, ничуть не страшимся изображать в своих работах представителей других классов. Точно так же дело обстоит и с партийностью литературы. Партийность литературы — это не значит писать о партии! Партийность — это высшее проявление идейной позиции художника, связанное с тем, что на арену политической борьбы вышли политические партии. И опять-таки решающим является сознательный выбор писателя, а не предписание ему: кого он должен описывать. Обывателей постоянно пугают, что вот придут коммунисты и заставят всех писать одно и то же, одно и то же, всё про партию да про партию. Однако эти запугивания ничего общего с действительностью не имеют. Возьмём, к примеру, пролетарских поэтов и конкретно 1920 год. Если Владимир Кириллов писал: К нам, кто сердцем молод, Ветошь веков — долой! Ныне восславим Молот И Совнарком Мировой! — то Сергей Обрадович: Расчёсывая тучи рыжие, Трубит в заводский рог восток. На каждую овьюженную крышу Наброшен розовый платок. — Василий Александровский (далеко не самый талантливый из пролетпоэтов, но всё же): Сердца, засыпанные снегом, К пожарам пепелящим льнут, — За нашим солнечным ковчегом Века горящие плывут. — а Александр Безыменский: Огненнодышащий пахарь В тучу вонзил свой лемех, В чёрной небесной рубахе Синих наделал прорех. —       Расстреляли ли того же Обрадовича злые коммунисты за стихи о рожках и тучах? Нет, конечно. Более того, я могу сказать, что Александр Фадеев, генсек ССП, которого сейчас делают чуть ли не монстром писательских репрессий, подчёркивал значимость различия тем, образов, подходов. К сожалению, некоторые современные писатели-коммунисты, как будто бы стремясь подтвердить испуг обывателя, в приказном, директивном порядке пытаются предписать темы, которые можно разрабатывать и которые нельзя. Здесь сказывается их недостаточное понимание марксистско-ленинской теории литературы и — скажем прямо — антимарксистское отношение к искусству. С подобными перегибами необходимо бороться. Очень важно указать, что запрещать художнику раскрывать ту тему, в которой он хорошо разбирается, и при этом заставить его писать о том, чего он не знает, только потому, что этого хочет очередной директивщик, — недопустимо.       Таким образом, мы, работая, стремимся сделать своё творчество деятельным, прочно стоим на позициях классовости и партийности литературы. Мы открыто заявляем, что одинаково противостоим как адептам «искусства для искусства», так и тем, кто, будучи коммунистами, пишет слабые произведения и оправдывает их своей идейностью. Мы говорим, что за передовым революционным реалистическим искусством будущее. Однако мы не должны забывать, что слова должны находить своё закрепление в делах. От тысячи резолюций по типу «создадим новое искусство!» толку не будет, если за этими резолюциями не будет следовать практическое их воплощение. Мы убеждены, что на нашей стороне правда жизни, что мы постигаем эту жизнь и творчески воспроизводим её в своих работах. И эти убеждения мы должны доказать практически. Учением, собственной работой, — должны! Писатели и поэты-коммунисты должны чувствовать ответственность за своё творчество. Сейчас, когда отдельные «художники» всерьёз считают, что литература — это когда ты активно продаёшь свои сборники произведений, мы должны не распыляться в разглагольствованиях, а реализовывать свои принципы на практике. Вместе с этим мне хочется высказать небольшое пожелание: не нужно сразу браться за масштабные работы и думать, что можно за раз написать новую «Войну и мир». К сожалению, у многих молодых (и тут дело не в возрасте, а в творческом опыте) разыгрывается жажда славы, они думают, что любая вещь, выходящая из-под их пера, обязательно гениальна и обязательно должна быть прочитана всеми вокруг. Реальность же не всегда соответствует подобным мечтаниям. Набить руку, набрать соответствующий опыт и при этом не удариться в зазнайство — очень важно для нас сейчас. И я уверен, что, овладев в равной степени требованиями художественности и идейности, осознанно подходя и ответственно относясь к своему творчеству, писатели-коммунисты внесут свой вклад в оздоровление и совершенствование литературы нашего времени.