ты можешь остаться

Моника не любила весну. Эти серые, тоскливые и сырые деньки апреля запоминались лишь лужами да тучами, которые прятали под своим серым кружевом ослепительную голубизну небес. Весна вообще давила на Монику всеми силами, словно пытаясь отнять или выпытать у нее что-то, что не имелось.Для кого-то морально тяжёлыми месяцами являются ноябрь и февраль, а для рыжеволосой противный апрель с его лживым солнцем, сильным ветром, хлещущим по щекам, был одним из кругов сущего ада. В этот период всё начинало валиться из рук и разрушаться, подобно песочному замку при любой сильной или слабой морской волне, прибивающейся к берегу.Стихи отчаянно не лезли в голову; дедлайны «горели», нет, они даже не горели — полыхали ярко-алым с оттенками синего цветом, словно пытаясь напомнить о своем существовании убежавшим молоком или сломавшейся любимой ручкой. Все эти неприятности аккуратно складывались в копилочку и никому не показывались. Моника не любила рассказывать о своих проблемах — у других их и так воз и маленькая тележка.А ещё есть люди, которые куда хуже, чем ей — маленькой литераторше с сильной любовью к свежезаваренному каркаде и вице — президенту литературного клуба, а по совместительству, лучшей подруге. Нам всем нужен отдых — так неоднократно замечал дедушка.Порою он противоречил самому себе, утверждая, что в чертогах райских и отдохнем, но ему, шестидесятилетнему старику с такими же хитрыми и зелёными, как у Моники, глазами, было легко судить об отдыхе в хорошеньком домике с садом, полном слив, яблок и прочих деревьев, на которых можно залезть лишь изрядно исцарапавшись о сучья. Монике не хотелось признаваться в своих слабостях и, безусловно, президент литературного клуба нуждался в отдыхе — вряд ли бы ей хватило денег на курорты с гаваями и безбрежным океаном, но на маленькое путешествие до дома номер 13 в дачном городке, стоявшем на берегу беснующейся речки — сто процентов.Всего лишь шесть или семь остановок на электричке под неприятный голос аудиокниги, болью отзывающийся в пульсирующих висках и проплывающими скучными пейзажами за мутным окном. Мо вздохнула и выключила запись.Послушать аудиокнигу явно не удастся — пусть в вагоне и пусто, но этот шум колёс и угнетающее одиночество делали лишь хуже, и голос восьмидесятилетнего чтеца не спасал ситуацию.Моника вообще не любила аудиокниги, но читать свои любимые бумажные произведения не было сил — книжки пылились на полках.Хотя раньше Мо обожала читать в пути. Что до сегодняшних дней, девушка даже свой бенто в классе литературного клуба оставила из-за бессмысленного порыва боли и бессилия, в результате которого она пулей вылетела из кабинета и долго успокаивалась дома, леча свои истерики ненавистным чёрным чаем с изрядным количеством сахара и безвкусными овсяными крекерами.Сайори позвонила ей тогда за день более десяти раз — и Моника окончательно закрылась, чувствуя невероятную вину и стыд, боясь посмотреть в грустные голубые глаза девушки. *** Ключ с «фейковым» пластмассовым сердечком.Дедушка любил такие вещи — его приобрела ещё бабушка, и если приглядеться, на нём можно заметить стёршуюся надпись «Мона».Бабушку Моника помнила слабо, лишь урывками.Вспоминался накрахмаленный фартук, тёплые руки и голос, рассказывающий добрые и милые сказки.Бабушки не стало, когда Мо было пять лет — лицо её девочка помнила расплывчато, но отчетливо видела ямочки на сморщенном личике, и сама она напоминала хрустящее яблоко в меду — сочное, мягкое, нежное. Дедушка был совсем другой.Его хаотичная энергия заряжала всех окружающих кругом.Он был искусным резчиком по дереву, но книгами тоже увлекался. "Хотя твою бабушку мне никогда не перечитать», с грустью констатировал факт дедушка, поглаживая Монику по макушке.Где-то на дне шкафа, под стопочкой грамот и наград лежала тоненькая книжка с дедушкиными стихами — он выпустил её на закате дней, подарил одну Мо, а за неделю до того, как мама упекла его в больницу, в последнюю их встречу, дед разжёг огромный костёр и сжёг все экземпляры, скупленные в магазинах.Но не рассчитал — пламя перекинулось на... Домик на дереве. Моника застыла в неком благоговейном ужасе — мышцы превратились в вязкое нечто, руки задрожали, и не от сильного порывистого ветра. На участке все изменилось после долгих лет.Деревья пожухли и поникли; растаявший снег обнажил заросшую сорняками и усыпанную гнилой листвой землю.А на старой сливе ветер печально скрипел половицами крепкого пола разрушенного домика на дереве. Моника шла тихо, осторожно, будто боясь, что прежняя она — девочка с двумя косичками, упрямо читающая книжки и записывающая все свои мысли от «бабочки летают красиво» до умных слов деда, закончившего какой-то престижный институт, сейчас вскрикнет, кинет книжку с блокнотом, а затем, успокоившись, твердо и осторожно попросит уйти.Больше всего Мо ненавидела, когда ее отвлекают, но ещё больше — когда её планы рушатся. Взобраться на домик было трудно — девушка успела пару раз поцарапаться об сучья и чуть не ободрать чёрное пальто.Ветер свистел в ушах и смеялся на всяких безуспешных попытках рыжеволосой подняться наверх. Наконец, девушка осторожно приоткрыла дверь с почерневшей и осыпающейся табличкой «не входить», спёртой ещё из дедушкиного института и замерла. Часть крыша сгорела, и на её месте зияла огромная дыра, открывающая небо в кудрявых овечках.Ветер срывал пепел с обуглившихся досок и стен, искрещённых жёлтыми детскими рисунками, дополненными вырезками из журналов и ненужных книг с любимыми цитатами, чернила которых уже полностью размылись дождями и снегами и представляли собой непонятное чёрное пятно. Моника опомнилась и шагнула вперед.После инцидента с сожжением мама забрала Мо, а дедушку отвезли в какую-то больницу.Но, к сожалению или к счастью, в то время Монике было пятнадцать, страшные события не особо так-то и коснулись ее, и хорошенькая рыжая голова девчонки была забита не волнением за дедушку, а непонятными чувствами к девушке из девятого дома.Моника уже не помнила её имя, но помнила длинные, густые черные волосы, окутывающие всю фигуру и доходящие чуть ли не до колен.Помнила хитрые голубые заиндевелые глаза, в которых застыл лёд.У Мо было много друзей, но именно эта девушка заняла все её мысли. Воистину удивительные глаза были у неё! Не то что у Моники — скучные и зелёные, как болотная тина.В этих же глазах поначалу было трудно разглядеть что-то.Даже во время ненавязчивых поцелуев в щёчку во время игры в бутылочку на пирсе Моника не могла понять эмоций и языка глаз этой девушки.И лишь иногда в них проскальзывали искристые обломки радости, грусти.Только чтобы их разглядеть, приходилось подолгу смотреть в глаза, а смотреть в глаза долго Моника не любила. Дедушка, хитро поглядывая на внучку, посоветовал подарить ей одну из книжек Мо, но этого так и не случилось — буквально через день — два произошёл пожар, полностью проведя жирную черту под весёлым детством с подгоревшей шарлоткой и самодельным мылом бабушки, пахнущем маргаритками и васильками. Моника опустилась вниз.Ветер дул и дул, а в груди разливалось неясное, печальное чувство.Приехав сюда, она ожидала найти отдых, но только ухудшила положение.Что она ожидала здесь найти? Девочку с рыжими волосами и нездоровым увлечением к книгам? Старика с хитрыми зелёными глазами и целым букетом различных психических заболеваний? Мо помассировала виски.Это временно, временно... На всякий случай она проверила рюкзак — блокнот, в котором не было набросков уже как два месяца, искусанный карандаш, телефон.Проверять его не хотелось, но выдержать болезненную проповедь от Сай... Похоже, все просмотрели её сообщение про дачу.Что ж, это хорошо. Моника отключила телефон и прислонилась макушкой к единственной «выжившей» холодной стене.По небу плыли облака, перед глазами всё сливалось, и странное, странное чувство душило измученную грудь девушки... — Моника? Сайори. Точнее, её голос.Наверное, Сай сейчас дома, пьет чай с «голубками» — так девушки беззлобно называли без памяти влюбившихся друг в друга Юри и Нацуки, и даже шутили про то, что литературный клуб соединяет сердца. Их отношения с Сайори нельзя было назвать такими же, хотя они обе признались друг другу на четырнадцатое февраля, сжимая в руках пакетики со специально приготовленным молочным шоколадом.Но Сай — это совсем другая, иная история, иная глава, прекрасная, удивительная, ради которой ты и скупаешь книгу, чтобы потом, дрожа от восхищения, открыть страницу и читать, читать, читать восхищаясь каждой строчкой и каждым словом. «Впусти меня.», сказала Сай после фестиваля.Сколько ключей было подобрано к сердцу Мо...не перечесть.Впусти. Позволь быть рядом, слышать ритм сердца и понимать тебя. Но Мо не готова была к этому.И на этот раз пытку грусти и разочарования в голубых глазах она с честью выдержала. Моника заставила себя очнуться и тут же широко открыла глаза от изумления.Смущённая Сайори протягивала ей руку, чтобы встать. С трудом поднявшись на ноги, Моника неловко огляделась.Всё по-прежнему, всё никуда не исчезло, но дышать стало чуть легче, и даже хорошо сделанные половицы не скрипят так сильно. Сай улыбнулась. — Ты забыла свой бенто! Я собрала его.А ещё твой любимый чай взяла, вот. — Сай указала на торчащий из портфеля край милого зелёного термоса. Невероятное чувство благодарности охватило сердце Мо, вытеснив из неё остатки грусти.Она крепко обняла подругу, чувствуя, как слёзы закипают в уголках глаз. — Моника... Там на двери написано «не входить». — прошептала Сай. Да.Это был отдельный мир Моники с её мечтаниями, переживаниями.Входить разрешалось лишь дедушке — никому более. Но разве... — Все должны уйти. — прошептала Моника, выпуская Сай из объятий. — Но... Рыжеволосая смутилась, взяла покрасневшие ладони Сай в дрожащие руки. — Ты можешь остаться. Сайори легко было назвать принцессой — она словно была рождена для того, чтобы быть любимицей короля — отца и учить астрономию лишь из-за того, что в венах людей течёт звёздная пыль.А затем бы она убежала с шутом в закат и путешествовала с бродячими музыкантами, рассказывая удивительные истории и горько — сладкие стихи.И никакая неудачливость не помешала бы ей в этом. А Монике бы подошла роль её верной фрейлины, разодетой в фиолетовый атлас.Услужливая, тихая и скромная.Завоевавшая престол после смерти короля, отыскавшая уже позрослевшую подругу — принцессу и... Сайори слабо вздохнула, сладко сопя на коленках Моники. Рыжеволосая медленно гладила её в голове, другой рукой сжимая руку.За этот час, если не больше, она рассказала Сай всё — от первой влюблённости в чёрную девушку до безумной сегодняшней платонической привязанности, на теме которой щёки Сай неоднократно становились пунцового цвета. Пустой бенто был сложен в рюкзак, чай тоже кончился, а Монику внезапно посетило вдохновение и она, подцепив ногтем рюкзак, вытащила блокнот и писала, писала, писала, одновременно сжимая руку Сай. А когда та проснулась, в её зелёных глазах плясали уже знакомые хитрые искорки. — Хочешь, я покажу тебе невероятное место, принцесса?

***

Привязанный к колышкам причал постоянно качался, но Мо казалось, что они с Сай плывут по волнам. Девушка опять заснула, но на этот раз на груди Моники.Они лежали на шершавой поверхности, предварительно постелив плед, который Сай захватила из дома. Это удивило Мо — но не удивило, как Сай нашла её и как помогла впустить себя в сердце. Впусти меня. Моника смотрела на небо — туч стало меньше, слышался шум воды, изредка брызги долетали до Мо из-за сильного ветра.И безумная любовь наполняла девушку. — Я люблю тебя и хочу, чтобы ты осталась. — проговорила Моника и осторожно поцеловала Сай в макушку. Та покрепче обняла рыжеволосую и вновь сладко заснула, с улыбкой на губах. Ей ведь было куда хуже.в разы, в миллионы. А она слушала Монику, вникала, и ни разу не сказала: "Ну, мне б твои проблемы...» Несмотря на холодную погоду, Мо стало жарко от стыда. Но это ощущение прошло, стоило пальцам Сай переплестись с аристократическими руками Мо. Пройдёт.не сразу, но пройдёт. И наступит отдых.