Глаза

И ты замирал, глядя как я обнажал опухшее чёрное нёбо, как у дворовой собаки, что никогда не спускали с поводка, а она так этого желала всем своим маленьким жалкии сердцем, злющем, потому что понимала кто тут на самом деле является настоящей псиной. Парнишка красивый. Наверняка все девчонки с курса подле него так и вьются. Тёмные курчавые волосы скрывают щеки, не уверен, но по-моему ещё и парочку ссадин. Извини, малыш, дядя был слишком груб с тобой, когда волочил по асфальту тёмного переулка, ну, ты хотя бы урок усвоишь. — Не смотри так — выглядишь как придурок. — А вы выглядите как маньяк. — рот всё-таки надо было заклеить. Смелые до боли в пояснице глазницы, что не дают покоя моделям с обложек журналов по ночам. Смелые настолько, что готовы выпотрошить другому живот, где крысы уже доедают внутренности, состоящие из дерьма и нефти. Это вызов? Прости, ты почти в морге. — Я твоя фея крестная, мальчик. — Что ты мне подаришь? — хрипотца и еле слышимое фырканье. Рыжие с веснушками радужки, Господи, неужели так бывает? Блять, эти глаза мне до сих пор снятся. — Отсутствие парочки внутренних органов, да и не только внутренних. Сохранять спокойствие с пачкой аспирина в чёрных лапищах — больше никак, хотелось бы сдаться и подохнуть под мостом рядом с ближайшей кофейней, да сам себя потом не прощу, так как выкарабкаюсь. — А у вас отличное произношение для американца. Смерть неизбежна, все мы вроде как умираем, и не имеет значения каким образом и от чьих рук. Сколько времени то прошло? Неделя, месяц, год? А может эти игры боли и смеха были только вчера, и лишь мои нервные окончания из мириада светло-голубых звёздочек помнят зрачки, что блестят, и тут же тухнут, как у трупа. Сверкают, радуются, словно крольчата до того, как начался сезон охоты, и какая то гончая твоей родной матери перегрызла горло, прижимая мелкое тельце к мокрой земле. А малыши бегут. Стремятся неизвестно к чему. Спастись? Ах, да, тупой животный страх, инстинкт самосохранения, делающий жалким, таким, на кого ещё больше хочется взвести дуло карабина. А шкурку кинуть в потемку и забыть, кажется, навсегда. Может и вспомнить, но во время того, как чем то надо будет укрыть лицо умершей дочери. А рыжие очи бегают по комнатам, прыгают на кровати, прячутся за дверью, шатая ручку, стучат по стенкам шифоньера. Не бесит, привык уже. Привык к тому, что чужие глаза гладят скулы, ласкают волосы на затылке, насквозь мокрые от страха, ведь такого не должно быть. Или должно? Я психически здоров, всё нормально. Так ведь? Глаза снятся, и это нормально. Глаза лижут лоб в холодном поту, и это нормально. Глаза передавливают вены на руках, что те немеют, и это нормально. Глаза разбивают тарелки по утрам на кухне, и это нормально. Глаза смотрят, и это нормально. Да, прямо из того угла, не моргают. Что они видят? Мне так хочется узнать. Они пугают меня. Мне никогда не было так страшно, жаль, конечно, что сейчас не прибежит мама, не погладит по голове и поцелует в висок, потому что её нет, она не спасёт. Меня сожрут. Жадно, без крови. Склизко и липко. Вырвать свои глаза оказалось не такой уж и большой проблемой, как чужие. Только крови многовато, но ночам печёт, перевязать нечем, воняет гноем, он тёплый, его много, я чувствую. Он под языком тоже есть. Поэтому так во рту вяжет. Купить повязки не составит труда, только я не вижу дороги, крыльца, бумажник на кухонном столе. Обычной перекиси нет, алкоголя тоже, с ним пришлось покончить, так как чуть не словил белую горячку. Вроде в раковине оставался нож, грязный, но сойдёт, теперь ежедневно, иногда и по несколько раз на дню, выковыриваю гной лезвием, зубочистками, тем, что под руку попадётся, дабы избавится от чувства, что он течёт, закрывает в пелену. А глаза снятся. Смотрят пристально, не моргая, жгут затылок, щеки, грудину, а желание спрятаться от них под одеяло никак не пропадёт. Вот их нет, да, я знаю. Но нет, они там, на дне желудка, так же следят, выворачивают радужкой цвета спелого апельсина, крошат, тычась в углы, ищут выход, но уходить не собираются, это так, на всякий случай. Я становлюсь параноиком. Или просто схожу с ума. Я не могу их терпеть. С того дня я любил их так, что возжелал забрать себе, запихнуть в баночку и, может, любоваться. Больной уебок. Только они потухли. Как огни после нового года. Они теперь скучные, мне нахер не нужны. Зато я нужен им.