Удачной игры!

Тёплый выдался сентябрь, тёплый и спокойный. Самое то, чтобы отдохнуть после бешеного жаркого лета, когда не успевали и чаю попить между рейсами. Они и отдыхали – всю свою команду Максим собрал по разным местам, и ни единое из них никакого отношения к работе не имело. Петра перехватил в магазине: тот со всей дотошностью выяснял у тамошней продавщицы разницу между вон тем молоком в пакете и вот этим молоком в банке. Сергея с Костей – в столовой, где один беззвучно ржал над попытками второго позвать свою повариху на свидание. И даже суровое начальство обнаружилось на травке за базой. Алексей Павлович загорал, подставляя щёки мягкому дневному солнцу. – Еле признал в обновке, – весело сказал Максим, кивая на солнечные очки. Алексей Павлович только усмехнулся криво да вскочил обнять. Хрустнули кости. – Задавил никак, – мигом забеспокоился начальник, и не поймёшь: в шутку или всерьёз. Максим отмахнулся – пусть бы все рёбра ему сейчас пересчитывать взялись, он бы только порадовался. Алексей Павлович его заставил строго-настрого пообещать, что вечером зайдёт в актовый зал. – Надо, – говорил он суровым начальственным тоном, когда Максим в шутку пытался выяснить, что за сверхурочная работа. – Может, инструктаж какой… Надо, я велю. А сейчас не ходи туда. Враль из Алексея Павловича был – никакущий. Того гляди сломается и расскажет, что в актовом зале уже столы сдвинули и бутылку припрятали. – И в бухгалтерию не ходи! Слышишь? Максим, ни шагу в бухгалтерию! Максим еле задавил улыбку, пока шагал прочь. В бухгалтерию нельзя, а в актовый зал вечером – очень даже надо, и тут только круглый дурак не сложил бы два и два. Ждали его красавицы, репетировали, к встрече готовились. Ну раз так, он и не пойдёт, конечно, хуже нет, чем артисток смущать перед выступлением. Тем более, ещё не всех своих повидал. У ребят про малого спрашивал нарочито небрежно, Сергей чуть не решил, что Максим забыл, как того зовут. Забудешь такого Романа Романыча, ага. Со всеми его шапками, очками, геройской глупостью и глупым геройством. Поди забудь. В больнице, бывало, только дурацкими сообщениями от Ромы и спасался, когда совсем тошно было. Мучался, что сезон пропускает, мучался, что себя не уберёг и тем самым подвёл всю команду. А потом приходила фотка, где Палыч недоуменно смотрел в камеру поверх модной оправы очков и рядом с его ухом виднелась полуобрезанная Ромина улыбка. И сразу тоску как рукой снимало. Сразу чувствовал себя настоящим Максимом, а не его обгорелой тенью – вместо страданий о том, что валялся на койке, начинал мечтать о возвращении. А когда мечтаешь, Максим знал с детства, так любая болячка быстрее отступает. Дурацкий герой Рома (или геройский дурак всё-таки) сидел задом наперед на одной из лавок. Максим подкрался как мог бесшумно, стянул с него шапку. – Да я вас сейчас, – Рома как вскрикнул, так и остановился посреди угрозы, глядя на него. Рот разинул, глазами хлопнул. Всё те же очки висели на вороте футболки. – Ворона залетит, – очень серьёзно сказал Максим. – Технику безопасности не учил? – Учил, уже сам могу новичкам рассказывать, – мгновенно вскинулся Рома, потом понял, на что повёлся, и только рукой махнул, когда Максим захохотал. От смеха ещё немного болели затянувшиеся раны, но смеяться было так хорошо. А ещё лучше – смеяться на воле и смеяться над Ромой с его шапкой в руках. Подкинул её вверх, поймал. Тот и не пытался помешать. – Значит, ты ещё здесь, – улыбнулся Максим. – А где ж мне ещё быть? – Слышал, что с Катюхой расстался. Вот и думал… – Что думал? – Рома таки изловчился и шапку отобрал, нахлобучил обратно, смешно зацепившись краем за ухо. Вихры, упрямые, густые – не спрячешь их под синюю плотную ткань целиком, как ни старайся – всё равно топорщились в разные стороны. Непослушные, как их хозяин. Отчаянно захотелось тряхнуть собственными кудрями, но кудрей больше не было. – Что думал? – повторил Рома и прищурился иронично. – Что я сбегу сразу? Не дождётесь, Ильин Роман Романович, служащий авиалесоохраны. Пока Героя России не получу… – А что, не дают? – Палычу вроде дают. А мне ещё рановато, говорят. Ну мне и про рейс так же говорили, а потом всё равно взяли. Мимо прошла группа тех самых новичков, которым Рома мог бы читать технику безопасности, и так странно было понимать, что уже не только Максим от них бесконечно далёк. Никакие шапки и очки, никакой напускной форс не могли спрятать того, как Рома продымился за то время, что Максим валялся в больнице. Набрался опыта, набрался серьёзности. А бравада всё равно никуда не делась, может, даже хлеще стала. Как-никак раньше на ровном месте выпендривался, а теперь основания появились. – А ты теперь что, – Рома его оглядел почти подозрительно, – уже готов к вылетам? Так быстро? За вылеты Максим поручиться не мог – ещё всё равно местную медкомиссию проходить, реабилитационный план выполнять. Но лежать в стационаре дальше было вредно – хоть для самих ожогов, хоть для его головы, сами врачи так и сказали. А он и рад. – Не знаю, когда полечу, – честно признался Максим и толкнул Рому в плечо, разворачивая к спортивному полю. – Но на вон той волейбольной площадке я тебе нос утру уже сейчас. И когда только успели сетку натянуть? Будто специально к максимовой выписке и старались, будто наконец учуяли, что у него ещё в школе две страсти было – гитара и волейбол. Сочетание несочетаемого само по себе, поди сложно мозолистыми от мяча руками струны перебирать. К учёбе подходило и того меньше, совсем она в сферу интересов юного Максима Шустова не вписывалась. Только потом научился тянуться к знаниям не меньше, чем к любви спортивной и любви музыкальной. Простую человеческую любовь тоже вписывать научился – не научился только прятать своё желание всем, что нравится, делиться с теми, кто нравится. Так обычно Максим и понимал, что накрыло по полной: если хотелось хором петь под гитару, хотелось наперебой рассказывать друг другу всё на свете – значит, влюбился. И мяч тогда кидать через волейбольную сетку – тоже хотелось. Подавал Рома очень сосредоточенно, но очень неумело. Запустил в аут, сначала сердито закусил губу – но над следующим аутом хохотали уже вместе. Внезапно принимать у него выходило куда как лучше; скорости было не занимать, да и хитрости тоже. Максим и не ожидал, что Рома его так быстро измотает, гоняя из угла в угол. Сам он перемещался молниеносно, глазом моргнуть не успеешь – а Рома из правого угла поля кидался в левый и бил наискосок. В аут, конечно. – Я в школе в футбол играл, – проворчал Рома, когда остановились отдышаться. Шапка на удивление так и держалась на волосах, не шлепнувшись в пыль после всех прыжков и перебежек. – Силён ногами, а не руками. – Оно и видно. Рассмеялись снова; ни за что при первой встрече Максим бы не подумал, что с Ромой получится так легко и бодро смеяться. Ожидал бы, что только над ним ржать будет вместе с остальными ребятами – пока тот не слиняет, конечно, от страха и сложностей. А он не сбежал. И славно, что не сбежал. – А ты подойди, – Максим взмахнул рукой, подзывая его ладонью к сетке. – Секрет расскажу. – Ты что, уже знаешь про секрет?! – Волейбольный секрет. Про ваш секрет ничего не знаю, честное слово. – Палыч убьёт, если решит, что я раскололся, – с облегчением пробормотал Рома, подходя. Такой он изумлённый был, когда решил, что Максим с ним собрался обсуждать тайны мадридского двора про вечер в актовом зале. Снова рот раззявил, а в голове явно панические мысли носились – как бы отвадить от опасной темы. И ведь не придумал же. Отлично вписался во всю команду великих шифровщиков. Вечернее солнце порыжело, клонилось ко сну. Хранить тайну вечернего праздника оставалось всего-ничего, но и на всякие там отчаянные действия тоже времени было в обрез. Рома подошёл к сетке вплотную, посмотрел нетерпеливыми круглыми глазами. Давай сюда свой секрет, Максим Шустов, не тормози. Он и не стал тормозить – просто наклонился, прижался губами к губам прямо в дырке между верёвками. Страшно было сильнее, чем в любом пожаре, сердце колотилось больше, чем в тот раз, когда впервые из самолёта шагал прямо в небо. Рома его схватил за шею, притянул сильнее к себе, и они чуть не столкнулись лбами. Лицо впечаталось в жёсткие верёвки, но разве такая ерунда имела значение. Из максимовой руки выпал и покатился вбок забытый мяч. Если в первый момент казалось, что он снова неопытным желторотиком падает из самолёта вниз, то ромина ладонь на шее, у коротенького ёжика волос на затылке, стала тем самым спасительным кольцом парашюта. Стало не страшно, стало радостно от окружившей лёгкости – как ветер подхватил и понёс, только сейчас вместо ветра были накопившиеся чувства. – Это ты так играешь, значит? С Ромы таки свалилась шапка, а вместе с ней – весь напускной гонор. Пока поднимал и отряхивал, уронил и очки, прицепленные к вороту. Глянул на Максима через сетку насмешливым, многообещающим взглядом. – Это я всерьёз, – весело ответил Максим и подбежал к одинокому мячу. Отскочил назад, ударил по нему, посылая мяч на противоположную сторону корта. – А так я играю. Давай, Ромыч, принимай.