Чист, словно небожитель

Не Минцзюэ замечает, какие взгляды названый брат бросает на его помощника. Долгие, темные, обжигающие. Не Минцзюэ противно. Он понимает, что это значит. Видит тень желания самого низкого толка. Похоти. Страсти. Чего-то животного. Он уверен, влечение Лань Сичэня унижает Мэн Яо. Тот достоин большего, чем смятые одежды и чужое семя на теле. Глава Лань никогда не вручит низкородному слуге своей ленты. Глава Лань не вручит, а он, Не Минцзюэ, мог бы. Он мог бы вознести Мэн Яо на вершину, укрыть алым покрывалом, спрятать за своей спиной от чужого пренебрежения и липких, порочных стремлений. Лань Сичэнь ловит руки Мэн Яо в поклоне, и Не Минцзюэ едва сдерживается, чтобы не выволочь старого друга за ворота Цинхэ за волосы. Да как он смеет! Как смеет касаться, смотреть на чужие губы, настойчиво ловить взглядом взгляд? Сам Минцзюэ не позволяет даже лишней мысли о Мэн Яо и готов отвешивать себе тумаки за непослушные сны, что ночь за ночью приносят ему образы чужой белой кожи и пары крохотных родинок на шее, что мелькнули из-под слоев ханьфу, чуть распахнувшихся во время тренировочного боя. Не Минцзюэ гонит прочь разнузданные мысли, но запретить себе мечтать уже не может. Он смотрит на своего талантливого, самого-самого умного, храброго, безупречного в целом мире Мэн Яо и представляет их вместе. Не Минцзюэ фантазирует, как целовал бы руки с крохотными мозолями от циня на подушечках пальцев, как расчёсывал бы перед сном волосы, как просто поклонялся бы ему, словно небожителю. Он даёт зарок обязательно отыскать в себе силы раскрыть чувства помощнику, найти к нему подход, сделать своим супругом, а потом видит это… Группа его солдат и Мэн Яо. Сначала он принимает это за изнасилование. Он выхватывает Бася, почти бросается убивать, крушить и…замечает детали. Изнасилование выглядит вовсе не так. Те, кого берут против воли, не подаются навстречу таранящим их зад мужикам, не облизывают так сладко губы перед тем, как взять в рот, не стонут с чужим членом в горле, не дрочат ещё двоим руками, не встают на колени, чтобы поймать на язык извергаемую одновременно из четырех концов сперму… Ярость оглушает Не Минзцюэ. Бьёт под дых. Валит с ног. Он не помнит, как добирается до своих покоев, и не помнит того, что там делает. Он приходит в себя только от пронзительного визга Не Хуайсана. Не Минзцюэ сначала даже не видит своего брата — лишь слышит звук его голоса. Перед взором все расплывается и тонет в алой пелене. Только протерев лицо ладонью, он понимает, что его глаза заливает кровь, струящаяся из глубокого пореза на лбу. Не Минцзюэ оглядывается вокруг и приходит в ужас. Его спальня разгромлена. Вещи уничтожены. Все, что можно разбить, разбито. Все, что можно порвать, порвано. Стены, потолок и даже сложенный из огромных каменных плит пол испещрены следами ударов Бася. — У тебя был приступ искажения Ци, — сообщает младший брат. — Позвать лекаря? Или, может быть, Яо-гэ? — Только не Мэн Яо! — отзывается Не Минцзюэ. С диагнозом, поставленным Хуайсаном, он решает не спорить. — И лекаря не надо. Пришли кого-нибудь, кто поможет убраться. Не Минцзюэ ощущает себя с ног до головы выкупанным в грязи. Его сердце разбито. Душа растоптана. Он презирает Мэн Яо, чувствует к нему острое, словно клинок, отвращение и вместе с тем… демоны, именно сейчас он впервые понимает, насколько его любит. Мэн Яо выставляют из Цинхэ Не следующим же утром. Без объяснений, разговоров, денег. Почти без вещей. Не Минцзюэ не прощается с ним. Не Минцзюэ надеется никогда его больше не увидеть… И встречает его спустя каких-то четыре луны. В черном ханьфу ордена Вэнь Мэн Яо кажется совсем другим человеком. Порочным, темным, мерзейшим. Достойным того, чтобы поиметь его у стены, задрав на голову подол пао. Затолкать ему в глотку член так глубоко, чтобы из глаз хлынули слезы. Овладеть силой. Грубо, жестко, без подготовки. Эти фантазии, отвратительно горькие и отвратительно горячие, преследуют Не Минцзюэ все те дни, что он проводит в вэньском плену. Он слышит из соседних камер крики, сопровождаемые тихим знакомым голосом, и представляет, представляет, представляет. Наверняка Вэнь Жохань оказался не так туп, как Не Минцзюэ, чтобы купиться на фальшивую невинность. Наверняка он разгадал похотливую суть своего помощника. Наверняка ей воспользовался. Странно, но самого Не Минцзюэ не пытают. К нему вообще практически не заходят. И все же эти дни становятся худшими за всю его недлинную жизнь. Он предпочел бы, чтобы его кололи, резали, жгли. Тогда он мог бы отвлечься на боль и не думать, не мыслить… А потом объединенная армия великих кланов низвергает солнце, и Мэн Яо — нет, теперь Цзинь Гуанъяо — вдруг оказывается героем. Мир Не Минцзюэ в очередной раз переворачивается с ног на голову. Он смотрит на этого нового, совершенно не похожего на две свои предыдущие версии, Мэн… да чтоб тебя… Цзинь Гуанъяо в дорогом, красивом, золотом одеянии и абсолютно теряется. Какой А-Яо настоящий? Тот, что помогал ему заплетать сложные клановые косы перед официальными собраниями, тот, что пытал людей в вэньских застенках, тот, что самозабвенно заглатывал солдатские члены, или тот, что сейчас приторно-сладко улыбается цзиньским гостям из-под идиотского ушамао? Его помощник больше не безродный слуга, а пусть и младший, но все же сын главы великого ордена. Не Минцзюэ уверен, что Лань Сичэнь теперь уж точно вручит ему свою гуеву лобную ленту. Время идёт. Названый средний брат мрачнеет. Цзинь Гуанъяо вдруг вступает в брак с женщиной. На свадьбе Не Минцзюэ так пьян, что едва держится на ногах. Он смотрит на алые одежды на плечах Цзинь Гуанъяо и ничего не понимает. Его приступы ярости, начавшиеся в ту памятную ночь, происходят все чаще. Бася, не умолкая ни на мгновение, требует крови. Не Минцзюэ внезапно задумывается: все то гадкое, гнусное с участием Цзинь Гуанъяо и безымянных солдат — оно вообще было? А вдруг его бывший заместитель и не виноват вовсе? А вдруг он любит только женщин? А вдруг те срамные картины — это лишь шутки израненного фамильным недугом сознания самого Не Минцзюэ? Он пьет кувшин за кувшином и падает в каком-то из бесконечных, запутанных, словно лабиринт, коридоров. Его подхватывают под руки. Ведут в покои. У его внезапного помощника знакомые, самые красивые в Поднебесной глаза, нежные ямочки и красные одежды. — Прости меня, младший брат, — шепчет Не Минцзюэ то ли вслух, то ли про себя, — ты прости меня… И Мэн Яо, хороший, милосердный, добрый, его прощает. Он приезжает в Цинхэ Не и играет для Минцзюэ Песнь очищения. Иногда он один, но чаще за ним, словно белая тень, следует средний брат. Не Минцзюэ замечает, что что-то не так, далеко не сразу. Их выдает слишком довольное лицо Лань Сичэня. Всегда сдержанный, как полагается Ланю, теперь он не может сдержать улыбки. Его улыбке вторит другая. Мягкая, лукавая, многообещающая. Для Не Минцзюэ все это где-то далеко за пределами понимания. Зачем? Почему? Как же так? У Лань Сичэня три тысячи правил. У Цзинь Гуанъяо жена на сносях. А они прямо тут, прямо у него под носом. Без всяких поклонов, алых одежд, лобных лент… Ему становится хуже. Предсказуемо. Какая тут Песнь Очищения, если в его душе одна лишь обида и ревность? Он просит братьев не приезжать, встречает их закрытыми дверьми, игнорирует письма и просьбы. Без толку. Они каждый раз умудряются пролезть в его дом и в его душу. Они приходят и мучают его жалостью, участливыми речами, звуками гуевых гуциней. Заклинательский мир считает их троих образцом дружбы. На деле же Не Минцзюэ своих приятелей ненавидит. Его мутит от Цзэу-цзюня, изображающего ланьскую праведность и спящего с женатым мужчиной, от многозначительным взглядов, даримых его назваными братьями лишь друг другу, от близости, которую они с ним не делят. Но больше всего его мутит от Цзинь Гуанъяо. Не Минзцюэ не понимает, как мог когда-то считать того чистым, стесняться собственной похоти, сравнивать с небожителями. Его тошнит от Цзинь Гуанъяо. Его уродской фальшивой улыбки, бесстыжих глаз, услужливой повадки дешёвой шлюхи. Того, что, несмотря на все отвращение, он до сих пор до звёзд, до мушек перед глазами влюблён в него. Не Минзцюэ становится плохо на суде над мерзавцем Сюэ Яном. Младший названый брат опять тащит его под руку к гостевым покоям. — А знаешь, — слышит Не Минцзюэ его мягкий вкрадчивый голос, — ты мог тогда получить меня. Влёгкую. Тебе стоило лишь попросить. Коснуться. Намекнуть. Сделать хоть что-то, а не просто смотреть. — Что? — Не Минцзюэ замирает на середине шага. — Я говорю, что попрошу цзиньского лекаря тебя посмотреть. Возможно, он подскажет успокаивающий состав трав. Цзинь Гуанъяо продолжает распинаться о травах и целителях, но Не Минцзюэ уже не слушает. Неужели эта грязь ему просто померещилась? Неужели младший брат ничего такого не говорил? Неужели младший брат ничего такого и вовсе не делал? Ни сегодня, ни тогда, ни вообще… — На самом деле, ты и сейчас можешь меня взять, — говорит Цзинь Гуанъяо, не меняясь в лице. — Мне всегда было любопытно, каково это — переспать с тобой. Эта твоя ярость. Мощное тело. Между ног старший брат так же щедро одарён? — Что ты несёшь? — Но я… я… я всего-лишь предлагал старшему брату послать ему в Цинхэ Не одаренного врачевателя… Цзинь Гуанъяо сжимается от ужаса и обиды. Его ресницы мокры от слёз. Нижняя губа дрожит. Не Минцзюэ накрывает злость. Как ему надоели эти спектакли. Или не спектакли?.. В голове Не Минцзюэ мутится. Он ощущает гнев, ненависть, раздражение. Сомнение. Потерянность. Замешательство. А вот чужого страха рядом с собой он не ощущает. Совсем. Бася настроена на ужас. Она, как уличный пёс, всегда прекрасно знает, когда ее боятся. И Цзинь Гуанъяо не испуган старшим братом ни на цунь. Несмотря на униженно-подобострастное, молящее о снисхождении лицо, внутри он полон торжества и интереса. Как будто довел до завершения какой-то давний эксперимент и теперь наблюдает его результаты. Перед глазами Не Минзцюэ все плывет. Почти вслепую он хватает Цзинь Гуанъяо за ворот ханьфу и волочит за собой по коридору. Он не разбирает дороги. Не имеет цели. Ничего не понимает. Встречающиеся на пути люди разбегаются врассыпную. Почему-то никто даже не пытается помочь цзиньскому новоиспеченному наследнику. В голове Не Минзцюэ бьёт набат. Он набредает на выход из Башни Кои и застывает на вершине лестницы. Лестница. Лестница. Лестница. В памяти что-то тревожно щелкает. Что же с ней было связано? С лестницей. Лестницей и Цзинь Гуанъяо… Впервые за все это время Цзинь Гуанъяо начинает вырываться из его хватки. Бася, наконец-то почуяв испуг, удовлетворённо рычит, как дорвавшаяся до мяса цепная сучка. — Брат, — скулит уже безо всякой фальши Цзинь Гуанъяо, — не делай этого, старший брат. Не надо. Не Минцзюэ крепче сгребает его за шкирку, поднимает в воздух, заставляя нелепо дрыгать ногами, и разжимает руку. Сознание возвращается к нему в то же мгновение. Он видит хрупкую, ненавистную, любимую, самую дорогую в целом мире фигуру, с глухим стуком пересчитывающую собой ступени, и без сил падает на колени. Ему внезапно становится совершенно не важно, были ли когда-то те пресловутые солдаты, был ли Вэнь Жохань, был ли средний брат со своей лентой или без нее. Не Минцзюэ сознаёт, что ему так же, как и прежде, несмотря на всю эту грязь, ревность и подозрения, хочется вознести Цзинь Гуанъяо на вершину, укрыть алым покрывалом, спрятать за своей спиной, поклоняться, как небожителю… Он встаёт на Бася и, ни с кем не прощаясь, покидает Ланьлин. Живым он сюда больше не возвращается…