Браслет из ракушек

Контраст белых ракушек на бежевом шнурке и смуглой кожи привлекает внимание. Радость от того, что глаз наконец нашёл, за что зацепиться, ещё сильнее раззадоривает, и накопившаяся энергия вот-вот польётся через край. Чудовищно хочется задеть, понасмехаться, назвать девчонкой или что-то в таком же духе. Рамлоу давится почти произнесённой издёвкой. Длинные пальцы невесомо скользят по блестящей белёсой поверхности в бездумном движении. Этот жест пропитан какой-то запредельно отчаянной тоской настолько, что в мгновение сплетает в горле ком из всех этих "смешных" фразочек. Кусочки воспоминаний, ещё пахнущие сладковато-солёной водой. Хочется сломать, разбить, разорвать. Тонкий шнурок бесконечно тяжёлой цепью обвивается вокруг чужого запястья, звеня полуночными приливами и отливами. Кожа со скрипом натягивается, до трещин просушенная неподвижным воздухом.

***

Свет солнца в чужих глазах обжигающе горячий. Он привык лишь к лунному или звёздному. Ровному и негреющему. Тёплая солоноватая кожа, пахнущая гарью и виски, оставляет почти что ожоги. Влажные прикосновения остаются на коже земными цветами, распускаясь маками и сиренью. Они вплетаются тонкими корешками в самые вены, согревая и оживляя застывшую кровь. Все говорят, что люди любят их за кротость и красоту. Нежность в чужом взгляде режет обнажённую душу сильнее жестокости. Любовь дотлевает под рёбрами, оседая копотью вины в глазах и горле.

***

Им не особо объясняют как и когда, приходится ориентироваться по ходу. Предшествующие "дому на скале" события - это тревога пополам с весельем, "они ошиблись датами" и насмешливое "ну, считайте - отпуск". Брок почти не разбирается в красоте природы и никогда не засматривался на пейзажи, но это место наверняка можно отнести к категории "искусство". С одной стороны море колотится о чёрную громаду скал и, выбрасываясь на белый песок, сползает обратно, а с другой горизонт расчерчивает границу между небом и водной гладью. Воздух здесь пропитан солью, йодом и горьковатыми оттенками разложения, а морская вода то и дело выплёвывает-выкидывает на берег что-то из своих ничего не стоящих сокровищ. Сотни глаз глядят на них из темнеющих недр моря, надеясь снова коснуться изгнавшей их когда-то тверди, но вернуться свободными. Здесь их много, во многом желанные для людей, не желающие ступать по земле лишивших их выбора. Знаком им красный цвет, домом - толщи тревожной воды. Те, кого манит горькая соль чужого несчастья, для кого нет и не было никогда любви. Рамлоу в сказки не верит почти с рождения, знает - не бывает в этой жизни хороших концов. Не для таких, как он, во всяком случае уж точно. Но старательно задушенная мысль всё же зудит где-то на подкорке, стоит ему увидеть очередную женщину, замершую на чёрных камнях, вспоровших прозрачную гладь чуть поодаль от берега.

***

Вода свивается чёрно-лазурными кольцами, швыряя в воздух обрывки жемчужной пены. Шторм бережно укрывает небо одеялом из темнеющих туч и ветром выстанывает мёртвые колыбельные. Отчаяние колотится о рёбра, сминая органы и рождая из трещин новую дыру, расшатав очередной кусочек памяти. Горькие воды отливают вишнёво-киноварным, рассыпаясь в липких прикосновениях тысячи тысяч рук. Силуэты пляшут на скользких выступах прибрежных камней, мелькая белыми и серыми шубками, накинутыми на плечи. Окружающее их застывает, не смея лишний раз вздохнуть. Один неосторожный шаг, и что-то хрустнет о незамеченный выступ, разливая по воде пятна восхода, и всколыхнув воздух беззвучным всплеском. Солнце выползает на безлунное небо, пестря и подгоняя воду к ещё влажно-серому прибрежному песку. Скоро от былого отлива не останется и следа, а новолуние сменится тоненькой серебряной паутинкой к следующей ночи. Горячие пальцы скользят по бёдрам, стирая прикосновения остывшей воды.

***

Что-то поднимает его слишком рано, ведёт по извилистой тропинке на берег, залитый холодным светом растущей луны. Джек неподвижно стоит, по пояс утопая в серебре лунной дорожки. Брок может видеть только часть его обнажённой спины и затылок, но знает - чувствует - что это именно Роллинс. Море, неподвижное у его тела, мягко затирает следы на берегу. Песок искрится пластинами наста, почти такой же холодный. Вода звенит миллиардами ледяных игл, впиваясь в остывающие плоть и кровь. От чёрнеющего небом зеркала тянет холодом, пробирающим до самых костей. Один неосторожный шаг шумит резким плеском. Джек оборачивается , сверкнув отражением звёзд в потемневших глазах. Потускневшая кожа в водопаде лунного света кажется блестящей. Резкие изломы черт делают его похожим на серебренную статую. Растрёпанные ветром выцветшие волосы спадают на глаза мягкими волнами. Мутное отчаяние пропитало каждую клетку его тела, стерев все краски. Меланхолия горькой желчью красит в чёрный ручейки вен. Здесь он предстаёт перед ним во всём своём мрачном великолепии. Брок снова и снова понимает, почему выбрал именно его.

***

Море поёт ему голосами тех, чья кровь навсегда окрасила ладони, брызнув на кожу отблесками заката. Дни и недели спустя хор сливается в единый звук, похожий больше на крик предсмертной агонии. Зов тянется от воды, вцепляется хваткой окоченевших пальцев, вгрызается в мозг, плетя паутину тоски на изъеденных болью костях. Море вгрызается в мясо, тащит вглубь, но не может принять незнакомое и чужое тело. Конечности сводит от холода, напоминая о том, как необходима ему прежняя шкура. Вой глухо бьётся в голове и груди, сводит с ума, не затихая ни на секунду. Они замирают, ожидая чего-то. Чего-то, что волею удержавшего никогда не случится. Он не может вернуться, не имея дома здесь и лишившись его там. Человеческие руки греют едва тёплую кожу. Дрожь бегает по чужому телу, передаваясь и ему.

***

Время постепенно теряется в тягучем голосе и историях о тюленях, вышедших на берег людьми, сбросив собственные родные шкурки. Легенды слагают о сказочной красоте и сжигают о лишении свободы. Слёзы смешиваются с водой семью каплями соли. Кровь расползается по воде алыми кляксами рубиновой крошки. Неживые омуты полнятся горькой тоской и застарелой обидой. Это в их природе - быть покорными и верными тем, кто заполучил их шубки. Они лишь тихо кивают, беззвучно подтверждая страшную истину. Море зовёт своих украденных детей глухим плачем, срываясь в приказ из мольбы и в мольбу из приказа. Ветер вскидывает в рыдающее небо обрывки песни без слов и музыки.

***

Истина обнажает уродливое нутро, ложась в руки просушенной содранной кожей. Брок прижимается лицом к тюленьей шкурке, впуская в лёгкие выдохшийся запах солнца и бурых водорослей. Взволнованно вздрагивает неуверенно протянутая рука. Чужие пальцы мелко потряхивает. Легко скользит с ладоней обрётшая, наконец, хозяина шубка. В кулаке режется острыми краями прощальный подарок. Джек улыбается как-то нервно, чересчур натянуто. Брок кивает молча, не находя сил даже на короткое, самое сухое прощание. Солёные водопады боли, скопившейся в глубине, проливаются на безучастные скалы. Море горькими брызгами смывает сладость дотлевающего на его губах поцелуя. Между белых ракушек траурно темнеет чёрный шнурок.