Хочется

       Больше не хочется тебя видеть. Достало каждый раз вспоминать о своей несостоятельности. И ты всегда окружен компанией, их видеть я уже просто не в состоянии. Хотя, чтобы все это знать и видеть, мне уже даже и не нужно смотреть. У меня в голове мысленный интерактивный фотоальбом, который я могу воспроизвести, разбуди меня посреди ночи. Вот ты улыбаешься. Вот ты пританцовываешь, глупо расставив локти в стороны, пытаясь насмешить какую-то девочку из параллели. Её я, к счастью, не запомнил. Вот ты вставляешь свои пять копеек в речь информатика, и по классу пролетают смешки. Ты вообще обожаешь всех смешить. Мы бы сошлись характерами, обрати ты на меня капельку своего внимания. Я тоже много шучу, но только за пределами этой бетонной коробки страдания. И несу чушь. «Бетонная коробка страдания» блять. Все вещи, что я приношу в школу, помимо телефа, я никогда не использую в свободное время, потому что они для меня уже будто заражены местной атмосферой, поэтому подходят только для этого места. Как ты можешь не оставлять дома, а приносить прямо в этот помойник, свой открытый характер? Свои добрые слова? Свою прекрасную осанку и ровные черты лица? Свой юмор? Это место не для них, никто здесь не заслуживает такого полноценного тебя.        Я тебя мало знаю, и поэтому хочется злиться. Разбить лицо, но не тебе. Хули всех подряд ты подпускаешь к себе, окунаешь в солнечный свет своего внимания, но я не могу выбраться из тени «тот чувак с третьей парты рядом с окном»? Я стоял рядом с тобой на позапрошлое Первое Сентября, тогда, когда ты с букетом ради шутки изображал неприятный запах и отмахивался от него, чем умудрился разозлить осу и заработать укус. Ты тогда меня не заметил, потому что быстро свалил в медпункт и домой. Так что я знаю, что ты когда-то был ужален осой. Еще я знаю, что ты живешь с мамой, потому что ты как-то обронил: «На родительское мама придет, кто же еще». Хотя, я не знаю, ты мог иметь в виду что-то другое. Как же бесит не знать, что ты имеешь в виду!        Только что ты приветливо улыбнулся мне, когда заходил на исправление по алгебре. Я даже думал, что не выдержу, если ты заговоришь, потому что только от твоей улыбки к моему горлу вечно подступает ком размером с Эльбрус. У тебя такая правильная улыбка, лицо преображается, а у меня только какая-то жалкая пародия на «дратути». Ты в поло, такой расслабленный, как будто тебе все всегда подходит, в отличие от других. Смотрю вокруг, все такие криво-косо одетые, пытающиеся подобрать что-то, что будет им более-менее, а тебя одежда подчеркивает, выделяет именно так, как нужно. Ты растягиваешься на стуле, как будто ты тут и должен быть. Везде, куда бы ты ни пришел, ты вписываешься идеально. Пока не пришел, лишь тебя недоставало этому пазлу кабинета матеши. Можно подумать, что ты любишь алгебру больше жизни, то как ты освещаешь комнату своим оптимизмом, хотя мы оба пришли сюда исправлять двойки. Фосфорицирующий свет идет тебе, капающая морось за окном идет тебе еще больше, солнце и припухлый укус от пчелы второго сентября тоже шли тебе. Я завалю проверочную по степенной функции второй раз подряд. И опять из-за тебя. Алгебраичка заходит, шагает в глубь класса и кидает в мою сторону пачку тонких зеленых тетрадочек. Раздаю. С трепетом ожидаю, когда попадется твоя фамилия. Слышу, как ты переговариваешься с соседом по парте, и, черт, надо было садиться на вторую, где сейчас сидит он. Дурак, зачем же я выбрал место в заднице класса, ведь знал же, что ты никогда не садишься назад. У тебя по зрению справка. Вот, кстати, еще вещь, которую я о тебе знаю: ты иногда надеваешь очки в узкой прямоугольной оправе. Они тебе идеально подходят, да. Но я бы хотел видеть больше твоих глаз, чтобы тени не скрывали их от меня. Я бы хотел, но когда ты приходишь без очков, я не могу терпеть, что всем вокруг открыт доступ к этой твоей откровенной синеве.        Нервно перекладываю тетрадки отсутствующих в конец стопки, твоя тетрадка остается предпоследней. Делаю три с половиной шага в сторону твоей парты. Щеки горят, стыдно за свои длинные, макаронные ноги-переростки, из-за которых преодолеваю расстояние как жираф на ходулях. Ты сам идеального роста. Я помню, как в восьмом классе ты вернулся с каникул выше, переживший скачок роста, ты почти догнал меня. Кладу тетрадку ровно перед тобой, а ты качаешься на стуле. Вдруг, что-то соскальзывает, край твоего кроссовка задевает мою штанину, и с железным стуком ты падаешь, ударяясь спинкой стула о парту позади. — Ой! — Линк, не качайся, не порти мебель! — математичка повышает тон. — Ну ты как обычно, — слышится реакция откуда-то из класса. — Да ни в жизнь! — бодро отвечаешь ты, обращаясь к учительнице, показывая два пальца вверх. Я не устану поражаться тебе. — Ретт, чел, сорри, что задел. Ты обращаешься ко мне, этому я пытаюсь не удивляться слишком сильно. Но ты знаешь, как меня зовут! Мы в одном классе всего три года, за это время я успел только влюбиться в тебя, а ты уже знаешь мое имя! — Да все в порядке, — типа небрежно бросаю я в твою сторону, все же стараясь сохранять зрительный контакт, но ты уже переводишь внимание на тетрадку. Еще секундочку, пожалуйста, посмотри на меня! Я готов раздеться тут перед тобой, или станцевать чечетку, да что угодно! Я кидаю лишние тетрадки на учительский стол и плетусь за свое место.        Ожидаемо, проверочную я не выполняю и до половины. На середине положенных двадцати пяти минут, ты тянешься к кому-то за соседней партой. Я поднимаю взгляд, за колпачок шариковой ручки прикреплен сложенный в несколько раз квадратик листа в клеточку, замечаю это, и ты подмигиваешь мне. Дальше сосредоточиться просто нереально. Как только я слышу малейший шорох, глаза будто по собственному желанию отрываются от листа с заданиями и снимают инфу обстановки вокруг в надежде снова поймать на себе твой взгляд. Ручку со шпорой еще несколько раз передают по классу. До меня она так и не доходит. Ты головы больше не поднимаешь. Что мог значить твой подмиг, я и сам осознаю, но, блин, ты серьезно обо мне такого мнения, что я могу настучать учителю, тем более на тебя?! Теперь я действительно понимаю, что ты не замечаешь меня, потому что удосужься ты хоть пару раз реально всмотреться в мое поведение, моя собачья привязанность и восхищение тобой просто на поверхности, я уже даже не скрываю. Время подходит к концу, я обреченно подписываю фамилию на полях и отдаю в руки училки, проходящей по рядам. Ты тоже сдаешься, но выглядишь определенно лучше меня. Довольная полуулыбка отдыхает на твоем прекрасном лице, и ты закидываешь свой черный рюкзак за плечо, облокачиваясь на парту и болтая с кем попало. Медлю, наблюдаю за тобой. Исправляющие постепенно вытекают из кабинета, но не ты. Когда остается человека три, помимо меня, ты тоже скрываешься за дверью. Я выдыхаю. Хочется посидеть в тишине пару минут, пока все не разойдутся по домам, чтобы не пересекаться ни с кем в раздевалке. Достаю телефон и проверяю время. Шестнадцать тринадцать. Н-да, на пятнадцатиминутный автобус я в любом случае опоздаю, так что спешить некуда, на улице сегодня даже паршивее, чем в школе. Через минуту с хвостиком меня поторапливает учительница, и приходится сваливать. По-быстрому выхожу, не попрощавшись. На это уже просто нет сил. За дверью меня вдруг останавливает вид, которого я не ожидал. Линк, ты сидишь, притопывая под музыку, которую из эйрподсов слышно даже за метр. Сделал бы ты потише свои песни с матом. Ты встрепенулся, и я, околдованный тобой, стою и рассматриваю джинсы на твоих бедрах, потом поло, потом руки, твою шею и оттопыренные уши. Надо что-то сказать, я впервые с тобой наедине. Больше некому отнять тебя от меня. Один лишь я буду удерживать твое внимание, нужно только осмелиться и сказать что-нибу… — Эй, даров! — ты окликаешь меня сам, вытаскивая наушник из уха. — Привет? — почему-то с вопросительной интонацией отвечаю я. Черт, надо постараться формулировать слова правильно, чтоб ты заценил, какой я хороший собеседник. — Ты чего здесь? — Автобус жду, до него еще минут десять, там на улице мерзкая гадость. А ты копуша. — Ч-что? — недопонял, если честно. Я…копуша? Пофиг, главное, что ты ждешь автобуса! Как и я! Наверняка ты другой ждешь, и вообще живешь в другом направлении, но надежда умирает последней… — Ну типа копуша, потому что копаешься. Че в классе сидел? — Я…тоже автобуса жду. Тебе какой? — Сто семдесят шестой, до Девяткино, — ебать… Что я сделал в прошлой жизни такого хорошего? — Я тоже. — Охуительно, тогда погнали!        Мы идем рядом. Мысли носятся из стороны в сторону, не зная, за что зацепиться. Ты живешь в Девяткино. На школьной лестнице кто-то парил, и синтетическая вишня смешивается с привычным запахом цемента. Интересно, ты куришь? Наверняка, нет. У тебя же идеальные белые зубы, правильная фигура и голос без неприятного сигаретного хрипа. Обязательно тебе нужно побольше участвовать в школьных песенных конкурсах, чтоб я мог послушать это. Я и так знаю, что в прошлом году ты участвовал в куче подобного дерьма, но на КВН я так и не попал, он был только для семей участников и младших классов, а Музыкальный Олимп я тупо проболел. В девятом классе ничего не проводилось из-за того, что «вы выпускной класс, вам к ОГЭ надо готовиться, а не по конкурсам бегать». Может, просто споешь мне лично? Я бы тебе за это отсосал, предложить больше нечего. Хотя нет, я не заслужил. Ты что-то говоришь. — Я только три задания сделал, которые пацаны дали списать. Опять переписывать придется, если ваще дадут. Математика испортит мне аттестат, — ты звучишь неподходяще к смыслу твоих слов. Ты звучишь так, как если бы выиграл в лотерею. — Да, я тоже… — О, походу вместе будем исправлять, — ты вытягиваешь ладонь для «Дай Пять!», но потом, не успей я отреагировать, почему-то неуверенно убираешь её в карман джинс. Я так тебе противен? Мне, конечно, до тебя далеко, но, блин, это больно… Ты молчишь, и я тоже.        Мы подходим к раздевалке, и разделяемся. Черт меня дернул повесить куртку в пустую раздевалку третьего класса, который сейчас на каникулах. Накидываю ветровку с капюшоном и, когда оборачиваюсь, вижу тебя. Ты стоишь, вальяжно опираясь на решетку, ожидая меня. На тебе легкая джинсовка. За окно вообще смотрел? — Ты все? — с надеждой спрашиваешь ты, активируя смарт-часы. — Семь минут осталось, как раз до остановки допёхаем. — А ты все? — выделяю слово «ты», переводя взгляд на твой торс. — Ой, не начинай, ты как мама, «Линк, а не жарко оделся, все-таки июль на дворе»!        Выходя на улицу, я придерживаю для тебя дверь, потому что хочется делать все для тебя, а ты пока позволяешь. С козырька тебе на нос падает капля, и ты морщишься. Я забываю, что делал до этого. В горле опять сухо. Когда на тебя приземляется еще несколько капель, ты снимаешь очки, и материшься, и протираешь их краем торчащего из-под куртки поло. Хочется сжаться от твоего серьезного, взрослого взгляда. Хочется упасть на колени. Как ты умудряешься сочетать в себе свою солнечную душу и вот такую строгую сторону? Как не превращаешься в атомный взрыв? Только превращаешь меня в прах, а сам себе спокойно существуешь. На улице ты еще более удивительный, чем в кабинете математики, в грязных кроссовках затягиваешь сильнее, чем в чистых. Затягиваешь своей самостоятельностью, своей законченностью. Затягиваешь похуже никотина. Кстати, вот сейчас бы покурить… Достаю пачку Уинстона, роскошь, которую я периодически себе позволяю, и для приличия предлагаю тебе, хотя уже уверен в отрицательном ответе. — Будешь? — О, давай! Мои еще на той неделе кончились.        Что же, неожиданно. Зачем тебе эта зависимость? Ты же и так завершен, не надо к себе ничего добавлять. В дыме сигарет не будет видно твоей улыбки, не порти другим жизнь, тебе курить — вредно для окружающих. Ты достаешь айкос. Повторюсь, что никогда не устану тебе удивляться. Когда ты согласился на сигарету, я уж думал, что смогу до тебя дотянуться, понять и проанализировать, взломать код, дотронуться до твоих внутренностей, но ты во всем непредсказуем. Даже в курении — то, в чем я шарю, спасибо привитой в недопустимо раннем возрасте привычке. Когда я передаю тебе в руки сигарету, ты мешкаешь, прежде чем накрыть мои пальцы своими и принять её, тут же отстраняясь. Я закуриваю, зажигалка срабатывает ни с первого раза. Первая затяжка приходит резко и неожиданно, так происходит почти каждый раз, она немного взбадривает. Отчасти, поэтому я продолжаю питать свою вредную зависимость. Это как с тобой — приносит адреналин. Хотя нет, восхищение тобой, в отличие от сигарет, я не контролирую. Мы выходим с территории школы и курим, проходим трансформаторную будку с балончиковой надписью «КУРИЛКА», и так молча доходим до остановки. Мокрые опавшие листья кашей липнут к обуви, а дорожки, не покрытые асфальтом, превратились в слякотное месиво. Хочется, очень хочется, что-то сказать. Вытянуть из тебя побольше информации, чтобы я мог чаще про себя думать «вот еще, что я знаю про Линка». Но ты молчишь, и я не решаюсь. От нечего сказать, проверяю время. До автобуса три минуты. Как обычно, начинаю считать секунды до расставания с тобой, но потом понимаю, что наши маршруты, оказывается, совпадают, и ты мой еще на, как минимум, двадцать минут. Перевожу взгляд на тебя, тут же жалею, потому что теперь отвести взгляд уже не смогу. Ты не так расслаблен, как обычно, а ёжишься от холода, отвернувшись, высматриваешь нужный автобус, но на горизонте только левые маршрутки, достаешь телефон, разблокируешь и тут же убираешь обратно. Волосы намокли под дождем, и пряди падают на лицо, изо рта выпускаешь дым, и ты похож на несовершенство, но я-то понимаю, что это лишь обман зрения.        Когда с задержкой на пару минут наконец приходит автобус, и я затаптываю сигарету, ты забираешься на последние места. Расплатившись мелочью и получив билетик, присоединяюсь. Резко накатывает волна неверия в происходящее: ты ни разу нормально со мной не общался, я тёк по тебе два с половиной года, а тут мы вдвоем, в автобусе. Сажусь рядом, и ты холодный. Твое колено оказалось прижато к моему, и от него не веет теплом. Ты быстро отнял у меня этот момент и положил ногу на ногу. Все еще молчишь, и кажется, я никогда не видел тебя таким задумчивым. Не грустным, нет конечно, но каким-то отстраненным. Дело во мне, в этом я даже не сомневаюсь, ты же буквально шарахаешься от меня, но при этом приглашаешь с собой. Я смирился уже с тем, что никогда не пойму, что у тебя на душе, но лично на моей от того, что ты не улыбаешься и не шутишь, скребут кошки. Хотя нет, скорее львы и тигры выдирают мои потроха. Хочу, чтобы это все закончилось и вернулось на круги своя. Я уже понял, что придется отбросить все надежды на даже дружбу с тобой, потому что я не имею права отнимать у мира солнце твоего характера. Ты был таким приветливым сегодня, но за десять минут совместного общения один на один я умудрился что-то сделать с тобой, испортить. И ты был прав, что не обращал на меня внимания. Из-за того, что хочется поскорей закончить эту напряженную поездку, она вытягивается все длиннее и длиннее. Ты все более хмурый с каждой минутой. Достаешь телефон, и я принимаю это как намек на то, что диалога не будет, и тоже достаю свой. В нем ничего интересного, поэтому бесцельно листаю от вкладки к вкладке. Мысленно повторяю голос диктора, сообщающего меняющиеся остановки. В окно смотреть не рискую, чтобы не посмотреть на твое лицо. Остается две остановки. Сижу, замерев. Когда остается одна, ты подталкиваешь меня и сам пересаживаешься на передние места, я стою рядом. На выходе врезаешься в какую-то женщину, извиняешься, понурив голову. Что, черт возьми, с тобой стало за эти полчаса?        Идем рядом, мимо знакомых мне и уже по горло доставших гаражей. Ты молчишь, и озираешься как-то нервно. Я даже чувствую, что должен как-то поддержать тебя, хотя в жизни не думал, что из нас двоих окажусь тем, кто находится в приподнятом настроении. Наверно, попроси меня такое представить буквально сегодня утром, мысли бы направились куда-то в сторону «у тебя кто-то умер, а я при этом убил и получил наследство». Но нет, стоило лишь мне оказаться рядом с тобой, что для тебя, как оказалось, равносильно приливу депрессии, а для меня, но это неудивительно, наркотическому экстазу. Но нет, когда ты не радостен и не открыт, я тоже не получаю удовольствия. После гаражей и одной пустующей детской площадки, начинаются ряды панелек. До моего еще далеко, несколько домов, а ты вдруг сворачиваешь у одного из них. Я следую за тобой. — Нет, иди домой уже, дальше я сам. До скорого, Ретт! — поспешно говоришь ты. Я, недоумевая, так и остаюсь стоять на поребрике, наблюдая за тем, как ты достаешь домофонный ключ и растворяешься в темноте обшарпанного подъезда. Еще с минуту я рассматриваю твой дом и пытаюсь угадать, в какую квартиру ты прямо сейчас стремишься. Ты пользуешься лифтом или взлетаешь на второй-третий этаж? Их целых девять, а не пять, как у меня. Потом из интереса я подхожу вплотную. Естественно, открыть железную дверь я не могу, но все же… На домофоне мазки краски, видно, подъезд небрежно пытались обновить. На доске объявлений все наклейки ободраны, а ручками и перманентными маркерами разных цветов накорябаны всякие произведения народного творчества, типа +79264554436 — звоните, ответит ХУЙЛО, люблю сашуля тебя, и… Нет. Не может быть. В жизни не поверю. ЛИНК ПИДОРАС КВ. 46, зачеркнутое десятками тонких линий, как царапины от ключей, но все равно видное — кто-то реально может не любить тебя? И писать неоригинальные, но обидные записки про тебя? Ты же прекрасен, как такое может быть? Ты поэтому не подпустил меня к двери? Да нет, наверно, я просто тебя достал, а на эти тупые подписи тебе должно быть похер, ты ведь не веришь в это. Не можешь верить. Ангелы не бывают пидорасами.