В подсобке на носу корабля

       Когда свет выключается, я выхожу на охоту. У меня под кроватью хранится коллекция отмычек. Ими я открою любую дверь на этом гребаном корабле. В подкладке моего скафандра спрятаны ножи разных форм и размеров. Ими я перережу глотку тому, кто посмеет встать у меня на пути. Ядовитые гильзы под языком. Я умею правильно держать их там. Мне это не навредит. Зато моим врагам не выжить в мороке жидкой смерти.        Я должен быть убийцей. Должен выпускать воздух из легких своих жертв, должен смеяться над их гримасами. Последние судороги. Через секунду наступит финал представления. Занавес упал, кто-то невидимый пустил титры. Актеры больше не дышат. Дальше — холодный космос для тела и огненная геенна для души.        Но какого черта, скажи мне, какого черта воздух выкачивают из меня? Каждый раз, когда я гляжу тебе в глаза, мои легкие пустеют. Только посмотри, и я уже мертв. И отмычки теперь — для того, чтобы открыть твое сердце, ножи — чтобы вырезать внутри свое имя, а яд — чтобы перестать чувствовать боль. Отключить лишние ощущения и просто тонуть в тебе, как в жерле Везувия, в Северном Ледовитом океане. Яд должен быть передан через поцелуй. Из губ в чужие губы. Чтобы и ты мог почувствовать мой пожар.        Пока я убиваю других, меня убивают твои глаза. Я бы хотел прекратить эту пытку, но если ты перестанешь на меня смотреть, если отвернешься, я больше не смогу существовать… Оставь меня в покое, моя паранойя. Оставь меня звездам в иллюминаторах. Они сожрут меня, но сделают это безболезненно и не так горько-сладко, как делает твой взгляд. Пощади мою душу! ***        Роме нравилось то, кем он стал. Хотя если бы он даже и ненавидел свое новое амплуа, космос не оставил ему выбора. В этом ледяном и абсолютно пустом пространстве ничего не оставалось кроме сумасшествия.        Но Амрокто любил свое сумасшествие. Любил пальцы в крови, маленькие ранки на чужом теле, такие тонкие порезы. Любил предсмертные вздохи, крики, стоны, взгляды. Они давали ему причину оставаться в этих четырех стенах дольше, а не броситься из иллюминатора в открытый космос, пустынную бездну, которая заберет его в свои объятья с радостью.        А еще его притягивал человек с искорками в глазах. Этими искорками были звезды, Рома был уверен в этом. А ямочки на щеках — лунные кратеры. Улыбка — солнце. Амрокто видел этого человека каждую ночь, смотрел, как он поливает цветы в оранжерее и тихо напевает какие-то забытые мотивчики из далекой земной жизни. Он любил музыку, хоть и не попадал в ноты. И Амрокто это нравилось.        — Ты знаешь, что ты милый, когда поешь? — он любил подходить к своему человеку вот так, со спины, запуская пальцы ему в волосы.        — Ты говоришь мне это каждый раз и постоянно одним и тем же тоном, — смеются ему в ответ и дарят улыбку. Рома плавится, как айсберг под солнцем. Потому что его человек и есть солнце.        — И с какой же интонацией я это произношу?        — С влюбленной…        Рома засмеялся своим булькающим, полубезумным хохотом. А больной мозг услужливо преподнес картины того дня, когда все это началось. Той рождественской ночи, когда Амрокто пришел убить парня в желтом скафандре, а его заткнули горячим животным поцелуем. Мальчик по имени Андрей и с табличкой «Винди» около сердца в ту космическую зиму стал для Ромы избавлением от страхов. Амкрокто хотелось убивать, но единственного взгляда парня со звездами в глазах хватало, чтобы это желание исчезло навсегда вместе с оставшимся рассудком. Винди стал его кислородом и его тормозом. Андрей не ненавидел его за чужие смерти. Он просто смотрел. Но именно этот взгляд давал Роме понять — пора прекратить. И он прекращал.        — Трогал сегодня кого-нибудь? — парень в желтом скафандре отрывается от цветов и ищет чужие глаза своими.        Роме нравилось, что они понимают друг друга с полуслова. Винди говорит загадками, Амрокто его понимает. Нет, он никого не трогал. Никого не убивал. Ведь Андрей этого не хочет. Андрей борется с его бесами, хочет очистить его от порока. Андрей его лечит.        — Нет. Ради тебя — нет.        — Честно?        — Я никогда не врал тебе.        — Хорошо.        Роме нравилось это доверие. Винди не будет проверять его слова, потому что Амрокто ему не врет. Не посмеет врать. Никогда в жизни.        Рома запускает руку глубже в чужие волосы, спутанные клубками, но все еще каким-то чудом остающиеся мягкими, и находит своими губами чужие губы. Целует жадно, как в первый раз. И как в последний. Эти губы всегда пьянили его. Сладкие, будто мед, горькие, словно перец. Он отлично помнит свой первый поцелуй с Андреем, с привкусом крови из разбитой губы и мятной жвачки. Амрокто тогда ворвался в его комнату с твердым намерением убить Винди, ударил его в лицо, пытаясь вырубить. Но в итоге получил новый наркотик, рецепт которого был известен только им двоим. И сейчас они утопали в парах какого-то незнакомого, запретного вещества, зовущегося страстью.        — Ты снова делаешь это! — шепчет Андрей, отрываясь от его губ всего на мгновение, лишь для того, чтобы снова приникнуть в ним.        — Делаю что? — Рома ухмыляется одними глазами.        — Заставляешь меня гореть… Нас же могут увидеть здесь! — и этот умилительный румянец на пухлых щеках.        Роме нравилось, когда Винди смущался. Это делало его таким уязвимым, таким доступным. Когда он краснел вот так, Амрокто хотелось прижать его к себе и никогда, никогда не отпускать. Пусть Андрей почувствует эту нежность, эту любовь, это желание. Рома убьет кого угодно. Другие — всего лишь имена в чьих-то паспортах. Но Винди… Винди он никогда не посмеет тронуть без разрешения. Он будет стоять, смотреть, кусать губы и ждать взгляда, который снимет внутреннего монстра с тормоза. Такого, каким смотрел на него Андрей сейчас. И тогда уже Рома не будет сдерживаться. Он будет касаться везде, где посчитает нужным…        — Нет, серьезно, Ром, давай уйдем с видного места. Не хочу у всех на глазах, — эту просьбу Андрей произносит прямо в губы, не в силах оторваться.        Рома не спорит. Он согласится со всем, что ему прикажет этот крышесносный парнишка в желтом скафандре. Амрокто нравилось подчиняться ему душевно. И подчинять его физически.        Они оказываются у подсобки за миллисекунду. Они не отрываются друг от друга. Обоим кажется, что если сейчас они разорвут контакт, то вселенная схлопнется. Их внутренний пожар слишком разросся.        Только здесь Рома позволяет себе коснуться не только чужих губ. Его тонкие, бледные руки тянутся к молнии на желтом костюме. Он не расстегивает ее полностью, лишь до середины, оголяя торс Андрея. Губы опускаются к шее. Амрокто медленно, нежно, даже чересчур осторожно обводит пульсирующую венку чуть ниже уха. Он чувствует, что Андрею это нравится, как нравятся и прикосновения его ледяных пальцев к оголенной коже груди. Рома знает это по тихим вздохам и чужим ногтям, впившимся в его руку через салатовую ткань скафандра. Он знает это и потому не останавливается. Оставляет отметины прямо на шее, на кадыке, переходит губами на грудь. Пусть все на этом гребаном корабле знают — Андрей принадлежит ему и только ему. Он его отчаяние, его агония, но такая приятная, такая любимая. Он бы оставался в этом пожаре вечность. А если завтра он снова проснется в кошмаре своего разума, эти засосы напомнят ему дорогу назад, к счастью.        Рома окончательно переходит на грудь, целует соски, обводит языком ареолы, слегка прикусывает кожу, чувствуя, как руки Винди до ощутимой боли впиваются ему в волосы. Но это лишь в очередной раз доказывает, что Андрей получает наслаждение. Амрокто продолжает спускаться вниз. Он специально медлит. Это их общая игра — сойти с ума. Довести друг друга до точки невозврата, до края, где каждое действие, даже незначительное касание, отзывается бесконечным наслаждением. Оставляет ожоги на коже.        — Могу я… тоже? — спрашивает Андрей, когда его желтый костюм медленно сползает вниз, оголяя тело, которое Роме кажется самым красивым на свете.        — Мне не нравится видеть тебя одетым, — прибавляет он, и в нем мгновенно зажигается та развратная, страстная искорка, которую Амрокто так сильно любит, которую буквально боготворит.        — Грязный мальчишка, — смеется в ответ Рома и уже хочет расстегнуть молнию на собственному скафандре, когда рука Андрея, ледяная и горячая одновременно, останавливает его.        — Не так, — шепчет он. — Я сам.        И он встает на колени, хватая молнию зубами. Застежка скрипит, разъезжаясь в разные стороны, костюм падает на пол, но Рому это сейчас мало интересует. Он во все глаза смотрит на Андрея и не может поверить, что это парень, такой пошлый в этой позе, нагло и вожделенно облизывающий губы, пронизывающий его затуманенным взглядом, — его человек. Что ему досталось такое чудо, такое солнце, такое сокровище.        — Какой же ты блядски красивый сейчас, ты знаешь? — шепчет Рома, наклоняясь и получая смазанный поцелуй в уголок губ. Винди смотрит на него большими карими глазами в немой мольбе.        — Я могу…?        — Делай все, что захочешь. Я — только твой.        Андрей тут же переводит взгляд с лица Ромы на его уже давно вставший член. Снова пошло проводит языком по губам, и уже от одного вида его такого Амрокто хочется застонать, но он останавливать себя, не дает парню повод манипулировать собой. Вот только вся сдержанность пропадает с первым прикосновением горячего языка к возбужденной плоти. Винди давно выучил все слабые места Ромы. Он знает, как принести ему такое наслаждение, от которого ноги предательски подкашиваются и хочется кричать, чтобы все услышали, как они счастливы. И Амрокто кричит, пытаясь заглушать себя ладонями, когда Андрей аккуратно целует головку, проводит губами по всей длине и медленно, мучительно, убийственно медленно берет член в рот. Роме жарко так, как не бывает даже в Аду. Чертов мальчишка, что он с ним делает? Он убивает его, калечит, даже не нанося ран, он делает ему до ужаса больно. Но почему же эта боль так приятна? Почему парню хочется чувствовать ее вечно?        Тем временем Винди уже начинает насаживаться на него своими блядски горячими губами, и Рома уже не кричит. Он не может издать ни звука. Он лишь смотрит на взъерошенные волосы парня, стоящего перед ним на коленях, открывает и закрывает рот, будто рыба, выброшенная на берег. Ему так хорошо, как не было хорошо никогда. Вниз, вверх, вниз, вверх. Он глотает ртом воздух в такт движущейся внизу голове, а потом хватает Винди за плечи и поднимает его наверх, заставляя с чавкающим звуком выпустить его член. Рома знает, что если Андрей продолжит мучить его, он не выдержит.        — Ты что это, решил, что я один должен получать удовольствие? — Амрокто еле выдавливает улыбку, потому что каждая мышца лица дрожит от дикого желания и животного наслаждения.        — Ты просто… такой невероятный, — хочет прошептать Винди, но его снова затыкают поцелуем, таким нежным и страстным одновременно, от которого в голове плывет, а ноги отказывают держать обмякающее тело. Амрокто чувствует у себя на губах собственный вкус, но ему на это наплевать. Главное — заставить своего человека стонать и извиваться от наслаждения.        Рома разрывает поцелуй, заменяя свои губы пальцами. Жарко, жарко, жарко. Он чувствует огонь в своей груди, когда Андрей проходит языком по его ладони.        — Сильнее, прошу тебя, — он не хочет сделать любимому больно.        — Все в порядке. Нам не в первый раз. Этого достаточно.        Рома понимает, что держаться уже нет ни возможности, ни сил. Это конечная. Автобус их разума уже уехал и никогда не вернется. Они оба застряли на этой последней станции полубезумия. Дальше — только сгореть. Или космос…        Амрокто медленно, мучительно, аккуратно вводит первый палец, обильно смоченный чужой слюной, в Винди. Потом еще один, и еще. Слышатся тихие стоны наслаждения, смешанного с болью. Андрей сказал, что это не первый раз, когда они так делали. Да. Но боль все еще была. А Роме не хотелось причинять Винди даже малейшей боли. Он останавливается, оставляет еще один засос на шее.        — Ты снова медлишь, — это не вопрос, это констатация факта.        — Я боюсь сделать тебе больно.        — Ты убиваешь людей, Ром. За них тебе не страшно…        — Они — не ты.        — Да, но… я хочу, чтобы ты один раз сделал мне больно. Ради наслаждения.        И Рома снова повинуется. Потому что ему срывает крышу, потому что программа запущена. Он заменяет пальцы своим членом и дает Андрею привыкнуть всего пару секунд перед тем, как начать двигаться. Быстро, резко, отрывисто. А Винди под ним начинает буквально кричать. Амрокто точно знает, куда нужно надавить, чтобы вызвать бурю эмоций, чтобы снести башню человеку со звездами в глазах.        Толчок. Раз, два, три. Они сгорают в пожаре тел, в друг друге, в ледяном космическом воздухе. Рома хватается за чужую кожу, целует, куда попадают губы, и двигается, двигается, с каждым своим движением вырывая изо рта своего человека новые стоны. Пока наконец не доходит до грани, до исступления, до финала.        Они кончают практически одновременно. Ноги сдают позиции, и они оказываются на полу, почему-то смеясь истерически, болезненно. Передают из губ в губы кислород, которого так адски не хватает в душной комнате.        Рома смотрит на Винди и не может оторвать взгляд. Он такой красивый в этой темноте подсобки, такой невероятный, умопомрачительный,блядский.        — Прекрати пожирать меня взглядом, иначе придется пойти на второй заход, — смеется Андрей, перехватывая его взгляд.        — Ты же знаешь, что я никогда не против.        Амрокто нравилось, когда человек со звездами в глазах его любил.