аксиома несчастной любви
— Ты ж мне только что обещала, — Лера шутит. Такая вот защитная реакция на то, что это и не шутка вовсе, а предложение серьезное. — Таланты Киева, а не те...лесбийские. Ты думаешь, я шо, лесбуха? Не, — на эти слова брюнетка молчит, продолжая листать в телефоне профиль магазина, чтобы хоть как-то занять руки. Может Юля и, по ее словам, — не по прекрасному полу, то Лера — да. И Ткаченко, что мычит на подозрение того, что она по девочкам, очевидно втрескалась в трындящую о Питер Пене. Встрескалась по уши.
— Юля! Ну, быстрее, — Ткаченко подпрыгивает на месте, останавливаясь подождать пошатывающуюся подругу. Она поторапливается на крик Леры и, вновь догоняя ее, обнимает, громко смеясь. — Где ключи? — спрашивает Чича у ее уха, обнимая в ответ — гладя по спине, касаясь шеи. Юля молчит, повисая на теле младшей. — Юль, где? — Ткаченко кусает мочку Юлиного уха, отчего блондинка отпрыгивает от неё, вскрикнув и, пошарив в кармане, кидает подруге ключи.— Лерочка, ты докурила? — Юля становится слишком доброй от алкоголя, похожей на лоснящегося кота. — Ещё нет, — смущается и посмеивается от ласкового «Лерочка». — Моя ж ты зайка. За такое отношение к себе от Бандитки она готова тогда почти на все — лишь бы чаще слышать это от Юли. — М-м, да, я такая.
Они щекочут друг друга, пока едут в лифте, смеются громче обычного и смотрят в глаза — зрачки Леры расширены, губы приоткрыты, а хвост растрепался. Когда лифт наконец чудом поднимется, они вываливаются из него по очереди, прикрывая рот от вырывающегося смеха.— Ну, да...кружевное белье, и он твой. Или она. Хто там у тебе, — Лере, услышав это от коротковолосой, хочется сказать, что Чигринец и является единственной, кто ей нужен.
В квартире пахнет утренними оладьями, что готовила Чигринец и сладковатыми Лериными духами, которые она брызгала на свои запястья перед прогулкой. Юля скидывает кроссовки, шлепая ногами в белых носках по полу в сторону дивана, на который валится пластом, постанывая. Место рядом с ней тут же занимает прибежавшая Чича. Она ложится на бок, уставившись на лицо Юли. Глаза ее прикрыты, ресницы подрагивают, а губы поджаты.— Хочешь, я тебя до дома провожу? — Лера не отводит взгляд от ее лица, всем своим видом показывая, что очень хочет услышать положительный ответ. — Не... — Да че? Я ж туда и обратно. С такси выйдешь, я тебя доведу до дверей и поеду, — подкатывает к ней уже в открытую, улыбаясь одним уголком губ. — Не надо. Не выдумывай. — Да ну, Юль. Да мне не в падлу, типо, если честно, — и брюнетка действительно хочет ее проводить, лишь бы побыть с подругой подольше. Лишь бы подольше смотреть в ее глаза. Подольше смеяться с ней, в шутку приставая. Потому что быть с ней вдвоем, в закрытой квартире, желая никого больше не пускать, слишком хорошо. Потому что Юля для нее — лучше горячего чая после холодной прогулки, лучше утренней сигареты, лучше ее никчемной жизни.
— Юлька, — шепчет Лера, касаясь кончиком указательного пальца носа старшей. Та кривится, открывая глаза и вопросительно смотря на лицо Ткаченко. Лера такая нежная, слишком нежная рядом с ней. Совсем не та смелая девушка. С ней она краснеющая и искренне смеющаяся, с ней она — живая. Юля подпирает подбородок рукой, тоже устраиваясь на бок. Ещё ближе к лицу Ткаченко.Она бежит за ней в никуда, «разбуди моё сердце последним дыханием», клянется по ней лишь всю жизнь страдать, обещая напоминать о себе лишь стихами, «прошу, не стихай во мне».
— У нас нічого не вийде, — шепчет Бандитка совсем чужим, низким и хриплым, голосом, подумав, что это тот самый момент для этих слов, которые крутятся на языке каждый раз, когда Лера подолгу смотрит на ее губы. Да смотрит так, что дух перехватывает. «Никто не знает о том, что было между нами, да и ты не помнишь то, как мы с тобой летали. Или не летали? Может быть, мне все приснилось? И твое было желание время тупо с кем-то выбросить, и тут стояла я, похожая на мусорку, выкидывай в меня, я замолчу и скушаю». — Не надо плакать, Лер, – шепчет блондинка, поднося руку к ее лицу, а та вздрагивает от того, что она стирает едва выступившую слезу с щеки Чичи пальцем, после с минуту молча. — Я и не замечала, що у тебе тут шрам, — Чигринец проводит рукой по лбу брюнетки, гладя маленький шрамик и говоря это так тихо, что Ткаченко придвигается ближе, чтобы услышать. Лера тянется своими губами к ее с надеждой в мокрых глазах и красными, пылающими щеками. — Я не хочу робити тобі боляче, ти ж знаєш, — Юля вовлекает ее в дружеские объятия, гладя по спине. Карие глаза Ткаченко покалывает от слез, которые она еле сдерживает, а в горле появляется ком, который брюнетка никак не может проглотить.И если Юля — аксиома несчастной любви, то Лера слезами всё доказала.
