Витки

      Знаешь, иногда я задаюсь вопросом «почему?».       Он пронизан горечью, отчаянием и обидой. Я задаю его в моменты бешенства и глубокого страдания.       Казалось бы, вопрос звучит так, будто ответ мне не нужен. Будто он — просто одна из попыток вытащить из себя камень эмоций, что лежит где-то в груди и давит. Если бы это был камень в желчном пузыре или почках, была бы вполне адекватная надежда на возможность его вытащить, подкреплённая практикой. А в этом случае надежда настолько прозрачная, что она до сих пор есть только потому, что привычка. Привычка делать попытки, от которых и лучше-то не становится.       А ответ на вопрос я хочу услышать. От человека ли, постороннего или близкого, от себя, да и от какой высшей сущности, если она есть, тоже было бы неплохо.       Слышать хочу, но его всё нет. Людям я вопрос не задаю, а сама так и не могу найти на него ответ, не могу продраться через пелену душевной боли. А высшая сущность молчит. И я понимаю, наверняка есть дела важнее какой-то девчонки с непонятными проблемами. Девчонки, которая ещё, а может и уже, не достаточно сильна, чтобы посетить специалиста.       Девчонке остаётся только забываться в других людях, жаждать общения, только бы не слышать своего внутреннего крика. Ведь когда ты одна, а в темноте истошно кто-то вопит, слишком страшно, чтобы даже дышать.       Когда людей нет рядом, крик уже не заглушить чужими разговорами. Он вырывается наружу, сперва — едва слышно, а потом гул нарастает, с силой раздирает всё на своём пути. Он говорит, как же ненавидит людей, как же ненавидит мир и жизнь. Как же ненавидит себя, что он просто жалок. Говорит о том, что удивительно, что рядом с ним вообще бывают люди. Удивительно, как они его терпят, он же такой отвратительный.       И потом добавляет, что люди не менее отвратительны. Они что, не могут помочь? Они же видят как ему больно. Он уверен, что они видят. И не хотят помогать. Ублюдки.       Крик говорит каждый раз всё дольше, чем в предыдущий. Всё сильнее срывает голосовые связки. А вместе с тем высушивает глаза, с каждым разом всё больше приближая к слепоте.       И наступает пустота. Она остаётся после того как крик разворошил свой кокон и вырвался наружу. Пустота всегда молчалива и безразлична. Может быть, в ней лишь немного проглядывается осуждение. Неясное и не направленное на что-то или кого-то.       Бесформенное и неосязаемое. Оно пропадает так же незаметно, как и появляется, затаивается где-то и ждёт нового витка, чтобы снова едва выглянуть.       Пустота уходить не любит. Она очень любит просто быть. И с ней всегда удобно. Расставания с ней происходят через пару часов или дней крайне незаметно. Она из тех, с кем расстаёшься неохотно, а после расставания быстро забываешь. И вспоминаешь как с ними хорошо, только после новой встречи.       Виток кончается, за ним приходят люди. А с приходом людей начинает закручиваться новый виток. Пока ты с людьми этот виток совсем не давит на шею. Привычно болтается на ней свёрнутыми наушниками, иногда сползая набекрень. Ты его поправляешь, чтобы не упал и продолжаешь свою жизнь.       Иногда, люди случайно зацепляются или специально дёргают виток и он ощутимо давит на шею. Ослабляешь его, убиваешь показавшиеся было слёзы и продолжаешь улыбаться. И так каждый раз.       До тех пор, пока виток неожиданно не начнёт всё сильнее давить на шею, становясь строгим ошейником. Пока он не сдавит шею настолько сильно, что ты упадёшь в блаженную проклятую тьму.