Ночь не добра без света милых глаз

      Как же Лань Сичэнь хотел, чтобы все было иначе!       Чтобы можно было рука об руку пройти по тропинкам Облачных Глубин, выложенным гладкими белыми камнями. Затем — переступить порог храма предков, увидеть ровные ряды черных изящных табличек со знакомыми именами — именами тех, кто приходил сюда в свой черед задолго до него. Зажечь положенные традицией благовония. Может быть, ради этой церемонии не стали бы украшать храм по всем правилам, но знакомый терпкий запах наверняка успокоил бы Лань Сичэня и придал моменту торжественность.       А потом они бы преклонили колени и Лань Сичэнь развязал бы ленту, отдавая ее своему спутнику. Единственному, с кем ему идти дальше по жизни.       В его семье сердце отдавали лишь раз.       Вместо этого он мерил шагами знакомую комнату в Нечистой Юдоли: однажды названый брат просто предложил выбрать Лань Сичэню покои рядом с его собственными, обставить их по своему вкусу и останавливаться там каждый раз, когда он гостит в Цинхэ.       Но сейчас даже знакомая до последней книги обстановка Лань Сичэня не успокаивала. Только сложившееся отчаянное положение толкнуло его искать помощи у названого брата. Не Минцзюэ был категорически против всей затеи: он долго и громко кричал (не на Сичэня, нет, просто — впервые оказался в положении, когда ничего не мог сделать), потом долго и непримиримо молчал, не здороваясь даже на совместных охотах, считая, что Лань Сичэнь подвергает себя опасности, и заочно ненавидел человека, из-за которого он это делал.       Лань Сичэнь и сам все прекрасно понимал. Он садился медитировать, но его разум не мог найти успокоения: видения будущего казались туманными и зловещими. Позор, изгнание, отречение, смерть… Имел ли он право просить любимого человека разделить с ним подобную судьбу?       Но без него будущего Лань Сичэнь не видел вовсе...       А потом Не Минцзюэ прислал письмо: глава ордена Не уезжает в Гусу Лань по делам. И он сделал все возможное, чтобы выполнить просьбу названого брата.       Поэтому Лань Сичэнь просто сбежал.       Что все нарушенные правила ордена, впитанные с детства, перед одним великим преступлением? Предки отвернутся от непочтительного наследника. Какое наказание выберут здравствующие родственники, Лань Сичэнь боялся даже представить.       Только одну вещь он позволил себе перед отлетом — издали бросить короткий взгляд в окно цзинши, на одинокий белый силуэт, сосредоточенно склонившийся над книгой. Единственный человек, чье принятие или осуждение еще имело для Лань Сичэня значение. Он почти не сомневался, что брат, следующий не внешней форме, а внутренней сути правил, его поймет… но мысль об осуждении и холоде в золотистых глазах Ванцзи причиняла боль.       И все же сейчас он — в Нечистой Юдоли.       Лань Сичэнь бросил взгляд на быстро сгущающиеся за окном сумерки. Не Минцзюэ настойчиво попросил не демонстрировать здесь ленту с облаками без крайней необходимости и обещал, что все необходимое ему доставят. От волнения книги и кисти валились из рук, рис не лез в горло и он смог заставить себя лишь выпить немного чаю.       Поэтому, когда за спиной хлопнула тяжелая дверь Лань Сичэнь стремительно развернулся на звук. Он разглядел невысокую фигурку за плечом Не Минцзюэ, и сердце заколотилось в груди. На Цзинь Гуанъяо не было богатых золотых одежд его клана, волосы были собраны в самую простую прическу, яркая киноварь не отмечала светлую кожу, и все же Лань Сичэню не понадобилось и мгновения, чтобы узнать его. Только хмурый вид Не Минцзюэ сдержал порыв броситься навстречу. — Не трясись так, ничего я ему не сделал, — ворчливо произнес он, исподлобья глядя на Лань Сичэня. — Просто пообещал, что отрублю ему голову, руки и ноги и закопаю на разных концах Поднебесной, если с твоей головы из-за этой любви упадет хотя бы волос. — Минцзюэ-сюн!!! — Все в порядке, Сичэнь-гэ, — с безмятежной улыбкой откликнулся Цзинь Гуанъяо. — Мы с молодым господином Не поняли друг друга. Он желает тебе только добра. А твое счастье для меня — самое бесценное сокровище.       Лань Сичэнь растерянно переводил взгляд с одного на другого. Ему был прекрасно известен тяжелый вспыльчивый характер Не Минцзюэ. Ему была не менее хорошо известна — порой болезненная — гордость А-Яо. И все же… Похоже, эти двое действительно понимали друг друга лучше, чем он думал. — Ты же пришел не только затем, чтобы сказать, что смирился с моим выбором? — спохватился он.       Не Минцзюэ покачал головой: — Я отослал охрану и расчистил нам дорогу. Но лучше поторопиться, если не хотите попасться на горячем. Я не собираюсь рубить головы заклинателям своего ордена. А другим способом рты не заткнешь.       Лань Сичэнь поспешно кивнул и последовал за ним. Идя рядом с Цзинь Гуанъяо, он смотрел на раскачивающийся в такт стремительным шагам длинный хвост названного брата и думал, что Не Минцзюэ смирился только на словах. Даже его напряженная спина продолжала источать неодобрение. Что ж, он хотя бы не отрекся и не отказался помочь…       Когда за ними захлопнулись двери храма предков клана Не, Цзинь Гуанъяо неверяще посмотрел на Лань Сичэня. — Прости, — смущенно ответил тот. — Я предложил тебе быть своим спутником и поклониться небу и земле… Но я не могу ввести тебя в Облачные Глубины. И не могу прийти к тебе в Цзиньлинтай. Но Минцзюэ-сюн — мой названый брат. И допустимо принести обеты в его… доме.       Несколько мгновений Цзинь Гуанъяо стоял как вкопанный. А затем повернулся к Не Минцзюэ и склонился перед ним в самом глубоком поклоне: — Молодой господин… Цзинь Гуанъяо не имеет слов, чтобы выразить вам свою благодарность. — Давайте к делу, потом поблагодаришь, — отрезал Не Минцзюэ. — И не думай, что я вне себя от счастья. Я делаю это только ради Хуань-гэ.       Как ни странно, его враждебный тон не только не обидел Цзинь Гуанъяо, но даже помог преодолеть растерянность.       Лань Сичэнь протянул ему палочки благовоний, и они подожгли их от горящих свечей.       А потом они опустились на колени бок о бок, и для Лань Сичэня мир исчез. Все мысли и чувства растворились в ощущении нереальности происходящего. Лань Сичэнь попытался вспомнить, представлял ли себе когда-нибудь этот момент. Чего он ждал? О чем мечтал?       Сейчас он слышал только оглушительные удары собственного сердца, колотящегося где-то у горла, и тихий шорох одежд Цзинь Гуанъяо.       Сложить руки перед собой. Протянуть вперед. Поклониться.       Пол храма обжег ладони, словно он коснулся ледников в горах Гусу. Даже если люди осудят их, небо и земля вечны и беспристрастны: они примут их клятвы. Земля велика — где-нибудь для них найдется место. Небо велико — серебряный мост течет от края до края.       Их родители никогда не примут второй поклон. Возможно, только мать А-Яо порадовалась бы за сына, будь она жива. И все же Лань Сичэнь касается пола руками второй раз. Где-то в глубине души все еще живет надежда на принятие самыми близкими людьми — действительно близкими…       Но Лань Сичэнь готов рискнуть. Встать рядом с А-Яо, защищая его. Стать для него опорой. Быть с ним в радости и печали, на вершине мира или в глубинах Диюя.       Лань Сичэнь поклонился в третий раз и поднялся. Внезапно стало легко, словно с плеч упала тяжёлая ноша. Оказалось так легко развязать ленту с облаками и протянуть Цзинь Гуанъяо. Тот выглядел так, словно еще не проснулся до конца.       Лань Сичэню ужасно хотелось его поцеловать… но дверь все еще подпирал Не Минцзюэ, скрестив руки на груди. И неплохо было бы его тоже поблагодарить.       Но едва Лань Сичэнь собрался это сделать, тот шагнул вперед и стиснул его в объятиях. — Поздравлять не буду. Но буду рад, если вы уцелеете после всего. Береги себя, Хуань-гэ. — Спасибо, Минцзюэ-сюн, — шепнул в ответ Лань Сичэнь. — Мы можем незамеченными покинуть Нечистую Юдоль? — Куда? Я вас не гоню, можете переночевать. Или вы собрались всю ночь духовно медитировать на какую-нибудь вазу?       Лань Сичэнь вспыхнул, сообразив о чем говорит его названый брат. Да, он действительно надеялся, что когда-нибудь они с А-Яо… Но услышать это так прямо! — Я помню все ваши указания, молодой господин Не, — отозвался Цзинь Гуанъяо. — Я сумею покинуть ваш дом, не привлекая лишнего внимания.       Лань Сичэнь неожиданно почувствовал горечь. Он знал, что так и будет… но не подозревал, насколько это ужасно. Скрываться, прятаться, расставаться с рассветом. Пусть недолго, лишь до тех пор, пока они не найдут возможность оповестить оба клана о своем решении — но все же…       Его руки коснулись теплые пальцы, Цзинь Гуанъяо сжал ее в своих: — Сичэнь-гэ… у нас ведь есть целая ночь? — Я все слышу! Вы идете или нет?       Лань Сичэнь сжал руку А-Яо в ответ и со вздохом последовал за Не Минцзюэ.       На их счастье, они никого не встретили — дворец словно вымер. Но только оказавшись, наконец, в комнате, Лань Сичэнь смог задать мучающий его вопрос: — А-Яо… ты не жалеешь?       Глаза Цзинь Гуанъяо изумленно распахнулись: — О чем, Сичэнь-гэ? О принесенных клятвах? Никогда не пожалею. Ведь я согласился еще тогда…       Лань Сичэнь прерывисто вздохнул: случайная встреча в лесу, встреча тайком в лагере ордена Цзинь, спонтанные слова Лань Сичэня, сбитое дыхание, запах лаванды, невозможность разомкнуть объятия...       И вот теперь он может обнять своего А-Яо по праву.       Не изменилось ничего: то же стройное тело в объятиях Лань Сичэня, быстрый перестук их сердец — как одно, горячие губы, прижимающиеся к его губам. И все же… все было совсем иначе.       Когда поцелуй прервался, Цзинь Гуанъяо запрокинул лицо: по его щекам растекался румянец, глаза лихорадочно блестели: — И если Сичэнь-гэ сейчас спросит, хочу ли я его… я расскажу ему все, о чем думал каждый вечер, перед тем как заснуть. Правда, боюсь спутника я тогда лишусь — Сичэнь-гэ сгорит от смущения.       Лань Сичэнь невольно улыбнулся: он действительно собирался спросить. И откровенность слов его действительно смутила. Сам он тоже порой думал, мечтал, представлял. Ругал себя позже, погружаясь в холодный источник, — ведь они не были связаны клятвами, а по неохотным рассказам А-Яо о детстве и юности, Лань Сичэнь решил, что эта тема может быть ему неприятна в принципе…       Как оказалось — не тогда, когда дело касалось Лань Сичэня: руки Цзинь Гуанъяо дрожали, когда он торопливо дергал завязки его пояса. И недовольно фыркнул, когда Лань Сичэнь попытался помочь. Похоже, снимать с него одежду постепенно, слой за слоем, доставляло Цзинь Гуанъяо удовольствие.       Сам Лань Сичэнь кусал губы, стараясь взять себя в руки и вспомнить все, что он читал на эту тему. И о том, как должна происходить близость между мужчинами, и о том, как следует направлять потоки ци во время соития.       Медицинские трактаты были весьма полезным чтением. Зато “весенние картинки” — куда более увлекательным. И все же ничто из этого не шло в сравнение с А-Яо в его руках, когда вслед за одеждой Лань Сичэня последовали и непримечательные добротные одежды странствующего заклинателя.       Лань Сичэнь изучал губами нежную кожу шеи и плеч, запястий и груди, живота — и снова шеи. И неизменный запах лаванды от волос А-Яо, рассыпавшихся по постели, дурманил голову. Хотелось быть еще ближе. Хотелось…       Лань Сичэнь вложил флакон в ладонь Цзинь Гуанъяо: — Я хочу принадлежать тебе…       С зацелованных губ сорвался мучительный стон, словно тот не сразу поверил его словам. А потом — откуда сила взялась — опрокинул Лань Сичэня на постель, целуя лицо, скользя руками по телу — жадно, поспешно, словно не веря своему счастью. Лань Сичэнь подавил желание рассмеяться: обижать А-Яо ему не хотелось, но в принимающей позиции он не видел ничего странного. Он уже отдал ему свою ленту, свое сердце, свою судьбу. Осталась самое малое — всего лишь тело.       Цзинь Гуаньяо целовал переносицу, виски, губы, шептал на ухо сбивчивые успокаивающие слова, пока смазанные пальцы входили в его тело. И это искупало все возможные неудобства.       Лань Сичэню показалось, что прошла целая вечность тянущих ощущений, перемежаемых острыми вспышками, когда пальцы касались внутри определенной точки — целая вечность, наполненная запахом А-Яо, голосом А-Яо, теплом А-Яо. Вечность, прежде чем он сам попросил о большем.       И пока Цзинь Гуанъяо заполнял его, Лань Сичэнь не отрываясь смотрел в его лицо. Ему не было страшно: пусть порой давление становилось неприятным, если это цена за возможность стать еще ближе — он согласен.       Наконец их бедра соприкоснулись, и Цзинь Гуанъяо прикрыл глаза: — Сичэнь-гэ… не шевелись… иначе все закончится слишком быстро…       Лань Сичэнь кивнул, сплетая их пальцы. В даньтяне в такт ноющему в животе напряжению переливались нити духовной энергии. И он направил первый осторожный импульс А-Яо вместе с первым толчком.       Это было похоже на совместную медитацию — но еще никогда при медитации Лань Сичэнь не испытывал такого наслаждения: разбивающего все условности, заставляющего стонать, повторяя одно и то же имя: — А-Яо… А-Яо…       Словно он хотел, чтобы его услышал весь мир.       Чтобы все узнали.       Движения бедер Цзинь Гуанъяо становились все чаще, он с трудом выдерживал ритм, хрипло постанывая сквозь зубы. Лань Сичэнь опустил веки: держать глаза открытыми становилось все сложнее, с каждым толчком нарастало горячее острое чувство, пока наконец не прокатилось дрожью вдоль позвоночника, заставляя забыть все.       Кроме человека в его объятиях.       Когда Лань Сичэнь перевел дыхание и дрожь в руках и коленях немного улеглась, он обнаружил, что медленно гладит волосы лежащего на нем А-Яо. Между бедер было влажно и немного саднило. Лицо Цзинь Гуанъяо было растерянным, раскрасневшимся и счастливым.       Хотелось видеть его таким всегда. Хотелось защитить от всего мира.       Лань Сичэнь с грустью подумал, что ленивую истому после соития слишком быстро смывает напоминание о реальном мире. О вражде между их кланами. О предстоящем разговоре с отцом и дядей — и Ванцзи. — Сичэнь-гэ? — тихо позвал Цзинь Гуанъяо. — У тебя такое лицо… я настолько ужасен в постели?       Лань Сичэнь притянул его к себе и нежно поцеловал в лоб — туда, где обычно сияла киноварная метка. Все разговоры будут потом. Их ночь еще не закончилась. — Ты прекрасен всегда. Я люблю тебя, А-Яо.