я знаю, это был ты

дайте мне белые крылья, я утопаю в омуте. через тернии, провода в небо, только б не мучиться. знаешь, я так соскучился. порнофильмы — я так соскучился.

Я знаю, это был ты. Кроме него в палате — лишь врач, скрывающийся в тени и страхе так, что фактически — никого. Лишь смоль и крылья, и голос, голос, голос. Не открывать глаз. Не дышать. Не думать. Не получается. Птица щебечет, обнимает, защищает. Обещает, что убьёт их всех, что они увидят, почувствуют пламя и дым, что будет подниматься к их ногам, их трону, их короне. Он прячется. Бежит вглубь сознания — куда уж глубже, куда? – в закрома, покрытые пылью. Серой, не чёрной, не яркой, серой, как пыль, как прохудившиеся шторки на окнах. Как детдом. Я знаю, это был ты. У Олега взгляд прямой, без намёка на упрёк. Тупая констатация факта. У Серёжи руки в саже, он вытирает набежавшую слезу рукой, размазывая черноту по щеке. Всхлипывает. Тельце похоронено в парке, под памятником какому-то общественному деятелю. Хрупкое. Сожженное дотла. Минутная слабость, секундный гнев, и ярость, ярость, ярость. Олег хмурится. Тянет руку к лицу, вытирая пятно. Потом за собой. Молчит. Не осуждает. Я знаю, это был ты. Птица не смолкает, шепчет и шепчет, каркает. Сжимает объятья. Жмётся, так что перья щекочут лицо. Я знаю, это был ты. Он сутулит плечи, позвонками вжимаясь в железную спинку кровати. Олег хмурится, скрещивая руки на груди. Между ними на покрывале — пустая пачка из-под чипсов. Любимых. Олега. Волков хмурится недовольно, густые брови становятся темнее. Серёжа хлопает глазами, улыбается. «Было вкусно». Подушка прилетает в лицо, он вопит, беготня, а потом — взрыв смеха. Прощён. Я знаю, это был ты. У Птицы голос звонкий, щебечущий, нитью звука пронзающей барабанные перепонки. У Олега — низкий, басистый. Бархатный, как пишут на пожелтевших страницах библиотечных учебников. Не его. Олега. Я знаю, это был ты. На скамейке место мало для двоих, его скрещенные колени почти лежат на чужом бедре, дёргаются. Ему скучно. Жвачка лопается в библиотечной тишине, Олег тяжко вздыхает, переворачивая страницу. Не смотрит, даже после брошенных слов, не получивших должной реакции — лишь пожатие плеч. Меж бровями залегает морщинка. Он качается из стороны, скамейка подрагивает вместе с ним. Резкое движение — чужая ладонь сильно, почти больно сжимает плечо, он птичкой замирает. «Эх, русский народец! Не любит умирать своей смертью!». Олег хмыкает, поворачивается. «Тебе понравится Гоголь». Он закатывает глаза, нетерпеливо качается взад-вперёд. Олег вздыхает, закрывая книгу. Он широко улыбается, подскакивает, вьётся вокруг. «Не мельтеши!», Олег резко хватает за локоть, взглядами пересекаясь. Он замирает, играет бровями. «Дурак». Я знаю, это был ты. Птица перьями — гладкими, чёрными, чуть жирными от кожного сала — проводит по лицу вдоль скул, носа, губ. Он сжимает рот, глубоко вдыхает носом запах, что не щекочет — раздражает, въедается, не отпускает. Я знаю, это был ты. Он вздрагивает, захлопывая блокнот. Олег стоит, скрестив руки на груди. У Олега в журнале — пять пятёрок по ИЗО, перекрывающих маячащую тройку с лихвой. Нормальных, не «Бартичели», нормальных, в чёрно-серо-зелёных тонах — его любимых. Ровно пять штук, лежащих в комоде учительницы, потому что «он боялся прийти». Женщина хмыкнула, сморщив крючковатый нос. «Гордец». Олег и правда гордец, смотрит на него сейчас прямо, так что сбежать нельзя. Ему сильно досталось — синяк на лице из желтого переходит в зелёный, бровь пластырем ещё перехвачена, но всё равно хмурится, как тогда, отбивая его, потому что он опять ввязался. Кровать скрипит, плечо задевает плечо. Он поднимает голову, Олег смотрит, взгляда не отводя. Целлофан шуршит, касаясь джинсовой ткани. Он хлопает глазами. «Ты хоть что-то ел?». Медленно качает головой, сдерживая улыбку. В пакете — булочка с полдника, его любимая. Смотрит украдкой — взгляд голубых глаз смягчается, едва пересекаясь с карими. Он закусывает губу, затем осторожно протягивает мизинчик. Олег приподнимает бровь, потом вздыхает, но иначе. Не разочаровано — с любовью. Цепляется своим мизинцем, стискивая. Он улыбается. «Дурак ты, Разумовский» И правда дурак. Я знаю, это был ты. Он чувствует, как что-то давит. Не Птица, тяжелее, больнее, резче. Что-то… Шею пронзает боль, он дёргается, вскрикивает. Птица каркает, бьётся крыльями. Больно, больно, больно… Я знаю, это был ты. Картонное сердце прилетает ему почти в лицо, но он вскакивает, шарахаясь, замирает напротив. У Олега грудь вздымается от едва сдерживаемого гнева, взгляд привычно прям и непривычно холоден, леденяще холоден. Картонное сердечко раскрашено неряшливо, с алой рамочкой по краю и чёрными буквами в самом центре. Без подписи. Но он знал. Он смотрит, сжимая и разжимая кулаки, и грудь дёргается, не от гнева — от набежавших слёз. Больно-больно-больно стучит в груди сердце и шуршат в голове перья. Птица. Конечно, он знал. Половицы скрипят под подошвами, когда он бежит, задевая чужое плечо, едва не падает, но всё равно бежит. Шелест становится громче вместе с карканьем, вместе с треском, вместе… Огонь горит неописуемо ярко, поднимая в воздух запах палёной резины, дерева и песка. Ему не жарко почти, только футболка липнет к телу от пота, а глаза слезятся — от углекислого газа и обиды, сжимающей горло крепким кулаком с чёрными, словно копоть, перьями. Чужая рука — мягкая и сухая — хватает за локоть, тянет на себя. Язычки пламени пляшут в голубой радужке, которой от страха осталась лишь узкая полоска. Но Олег тянет, и он идёт, позволяя повалить себя на песок, в реку, с её холодной и мутной водой, что вымыла запах и сажу, вместе с яростью и… «Совсем дурак?!» Он смеётся, чуть не захлёбываясь, пока сильные руки за ворот обожжённой футболки не тянут на себя. Едва не падает, находя опору в чужом плече, когда собственные начинают дрожать от подступающей истерики, что не успокаивается, пока сильные руки не накрывают их, сжимая. Я знаю, это был ты. Птице не нравится Олег. Птица ненавидит Олега, потому что он, а не Птица. Олег. Всегда Олег. Он сам это знал. Я знаю, это был ты. Он хмыкает, пожимая плечами. Олег недовольный, хмурый взгляд серого волка пряча в тени козырька кепки и утыкаясь в книгу. Летний ветер проносится мимо, задевая ветви деревьев в сквере и покачивая желтые фейерверки хризантем. Он закатывает глаза, срывая головной убор с головы Олега, за что получает щипок — сильный, синяк останется. Морщится недовольно, едко интересуется «Гоголь?» у вновь уткнувшегося в книгу друга. Олег качает головой, переворачивая страницу. «Достоевский». Он цокает. «Лучше бы Гоголь». Олег хмыкает, и он знает этот хмык — сам не прочитал ещё. Две золотистые картонки билетов закрывают заголовок новой главы, Олег вздрагивает, впервые на памяти удивлённо хлопая глазами. Поворачивает голову, глядя вопросительно. Он улыбается. «С днём рождения». Я знаю, это был ты. Но Птицы не было, Птица не знает. Не знает, не знает, не знает. А потому извращает, изменяет, перестраивает, делая таким, каким хочет видеть. Я знаю, это был ты. Его плечи дрожат, так что футболка с кардиганом норовят сползти вниз. Олег смотрит недоумённо зло, и выражение это почти забавное, если бы не его трясущиеся плечи и разорванная бумажка о призыве на полу между ними. Олег руки протягивает — «Серёж». он отшатывается, мотает головой. «Нет», повторяется пулемётной очередью, каждая пуля которой пробивает внутри что-то. Нет. «Хватит!» Олег кричит, он вздрагивает, вздёргивая голову. «Хватит», куда спокойнее, но так же уверенно. «Это неизбежно. Я хочу этого». «Нет». «Да» «Ну и проваливай!» вопит не он, Птица, Птица, потому что ей Олег не нужен. Потому что не её он оставляет, потому что… «Хватит, Серёж» — твёрдая рука уверенно разворачивает к себе, сжимая плечо. Взгляды пересекаются, оба не моргают почти. Глупо это, думает он. Не Волкова вина в том, что он без него не может, что между рукой когтистой в перьях и его, сухой тёплой и шершавой чуть, он выбирает второе, впиваясь мёртвой хваткой. «Писать хоть будешь?» гордо вздёргивает подбородок, смотрит с прищуром, отдаляясь, отделяя. Больно. Олег усмехается, прикрывая глаза. «Ждать будешь?» «Буду», ответ чёткий и ясный, правдивый потому что. «Тогда и я буду», у него губа подрагивать начинает, отворачивается, скрывая набежавшие слёзы, отчего Волков вздыхает. «Дурак ты, Серёж». И правда дурак. Я знаю, это был ты. Сейчас ему кажется глупым, что он так легко поверил. Даже нет, не поверил, просто позволил вести себя. Управлять собой, сжимать до боли, под закрытыми веками вспыхивающей белыми искрами. Олег был сильный, не жестокий. Не с ним. Я знаю, это был ты. Он вздыхает, прикрывая глаза. Олег сидит перед ним в новенькой форме, остриженный, гладковыбритый. Другой — ещё жестче, будто хлеб, полежавший на подоконнике без пакета сутки. Но взгляд всё привычно мягок, смотрит на него, сидящего напротив и переминающего эту несчастную грамоту в руках, довольно. «А говорил, что не вытянешь». Он кивает. Не вытянул. Не презентацию — разлуку. Поэтому и прибежал, наврав коменданту с три короба, переминаясь на железной лавке и боясь взглянуть на лицо перед собой. Страшно до колик слабость показать, уязвимость, позволившей голосу в голове защебетать, а глазам в ночи сверкать желтым. Да только Олег его знает, как облупленного. Поэтому лишь вздыхает «Серёж», когда он прижимается, лицом утыкаясь в плечо, позволяя плечам трястись от не отступающего почти год страха. «Хватит». Олег отстраняет от себя, не давая цепляться за сильные плечи. Рукой проводит по обострившимся скулам, отчего он птичкой замирает, хлопая ещё влажными глазами, когда Волков пальцем уверенно приподнимает подбородок, заставляя посмотреть на себя. Взгляд светлых глаз непоколебим. «Ты справишься. Всего три месяца, Разумовский» От этого полу-упрёка в голосе в груди всё сжимается. Но он не может рассказать, не может. Не сейчас. Поэтому крадёт поцелуи, настойчиво, не обращая внимания на чужое шипение и возражения, пока Олег не вздыхает, и не целует сам. Я знаю, это был ты. Птица клокочет. Его поцелуи были грубыми, давящими, лишающими воздуха. Олег был другим. Птица извратила его образ, передёрнув нити так, что получилась гадкая гротескная карикатура. Или нет? Олег ведь… Я знаю, это был ты. Он усмехается, сжимая письмо в руках. Вскрытый конверт с сирийским штампом валяется на столе, сам он сидит на полу, затылком вжимаясь в стенку дивана. Сирийский штаб взломали несколько дней — на самом деле месяцев — назад, лазейку, что форточкой открывала обзор на данные о солдатах, заметили, запаниковали. В острых аккуратных буквах волкова почерка чувствуется усмешка — над штатскими, над собой, над ним. «Такой переполох и всё потому что Разумовский скучает». Он улыбается слабо, хмыкает. Скучает. Конечно, блять, скучает, Олегу эта Сирия роднее Петербурга уже, он в ней чаще бывает, чем в самом Разумовском, что обидно почти. И глупо — ревновать к стране, к работе, к заданию. Взгляд возвращается к письму, скользя по ровным строчкам словно по линейке Олег писал. Но нет, перфекционизм — его замашки, не Олега, если только он не успел заразить этим Волкова. Он вздыхает. Оглаживает шершавость бумаги, пока подушечка не замирает на змеевидном «PS» с тремя короткими словами после и вдавленной точкой, ударяющей прямо в сердце. Он улыбается, закусывает губу и почти смеётся. Перечитывает, перечитывает, перечитывает. Прижимает письмо к груди, не торопясь отправлять его к остальным, что бережно хранятся в сейфе, подальше от чужих глаз, с паролем, угадать который мог только он. И Олег. Потому что он тоже… Я знаю, это был ты.  — Нет! — вопит Птица так громко, что он сжимается, медленно умирая от возможности не закрывать уши руками, так что приходится вжаться лбом в пол. — Нет, нет, НЕТ! Он не любил тебя, он никогда НИКОГДА не любил тебя. Только я. С самого начала были только мы, только я любил тебя. Только я! Зубы скрипят, где-то позади начинается возня, он слышит, как его зовут. Но лишь сильнее жмурится. Я знаю, это был ты. Он смеётся, пальцами невесомо пробегая по груди. Белые полоски шрамов выделяются ярче на загоревшей коже в свете из панорамного окна, Олег морщится чуть. «Фактически, это была Марго». Олег закатывает глаза, он тихо смеётся, пальцами поглаживая подбородок с отросшей щетиной, бородой фактически. Инцидент на вечере — ни то массовый взлом аккаунтов, ни то утечка данных — навёл суету среди гостей, чьим грязным бельём можно было отравить Тихий океан. Им пришлось срочно уйти, и он почти не улыбался, когда тяжелая рука Волкова легла ему на лопатку. Продолжение вечера определённо того стоило. «Но ты повёл себя как настоящий профессионал. Моментально среагировал на угрозу моей безопасности. Лучшей охраны я и пожелать не мог». Олег закатывает глаза, под одеялом щипля его за задницу. Он сжимает губы и улыбается. В этот раз было даже жестче обычного. Соскучились. «Всего раз» «Твой контракт однажды закончится, Волче» — мурлычет он, костяшками проводя по отросшей щетине. Жесткая, но не колющая. Приятная. «Им не хватит денег, чтобы противостоять мне» «Выкупишь меня, как раба?» «Как лакомый кусочек». Олег фыркает. Его рука у него на пояснице, сухие намозоленные пальцы так хорошо ложатся в ямочки, выдавленные на теле Разумовского будто специально для него. Морщится, когда он вновь проводит по бороде. «Никак не сбрею». «Только попробуй», шипит он, и Олег фыркает, поворачивая голову, так что их взгляды и носы сталкиваются. «Без крема не то?». «Не крем, карамель» возражает он, подбираясь к губам, крадя поцелуй. «С ней лучше. Пикантно». Олег смеётся — хрипло и искренне, обхватывая его за талию уже двумя руками, позволяя целовать себя, позволяя… Я знаю, это был ты. Птица беснуется, от хлопанья крыльями уши закладывает, и он вертит головой, лишь бы только избавиться от мысли этой, от слёз, что набегали под сжатыми веками и выбирались, стекая вниз по щекам, потому что он подобрался слишком близко, слишком… Я знаю, это был ты. Чужим почерком это ощущается по-другому. Не поддевающе, не с искоркой веселья, что прыгала меж ними, когда они, проводами будто сцепленные, перебрасывались подколками и тычками. Сухо, осуждающе будто. В сирийском конверте вместо десятка страниц — короткая записка, скрепкой зацепленная за последнюю фотографию покойника и какие-то обрывки начатого письма, размытые жирным пятном, отдающим спиртом. «Единственное, что осталось» «Больше некому» Я знаю, это был ты. Птица кричит, и он вторит ей, но по-другому, катаясь по полу с воем животным, волчьим, и головой об пол бьётся, пока на крики медсестры не прибегают санитары, хватая его грубо, стягивая ремнями и вкалывая очередную лошадиную дозу транквилизатора, от которой Птица кричит, кричит, кричит, пока крик её не сменяется шумом экрана с помехами, пока их обоих не утаскивает в темноту, где пахнет пеплом и гарью, и никого нет и не слышно даже собственных мыслей. Сплошная тишина. Так продолжается каждый из ста сорока одного дня, который он проводит в лечебнице под строгим надзором медсестёр, санитаров и доктора Рубенштейна, что изучает его, будто обезьянку в зоопарке. Один за другим, дни сменяют друг друга, походя на затянувшуюся партию в карты, где у него вместо карточек — воспоминания, что он тасует по кругу, цепляясь то за одно, то за другое. А Птица всё кричит. Пока однажды, прорываясь через пелену наркотического сна, он не видит, как медсестра безвольным телом падает на пол. Пока однажды тёмная фигура, которую он едва различает из-за лекарств не замирает перед ним. Пока однажды солдат в чёрной форме не присаживается на колени, так что их головы оказываются вровень, и не снимает маску, позволяя увидеть лицо. Пока однажды голос, последний год слышимый им лишь в голове, не произносит:  — Я знаю, это был ты.