Тени

      Море неспокойно; бушует, переплетаясь с серым небом — огрызается белой пеной, хлесткими брызгами бросаясь на корабль, окропляя скрипящие доски, кажется, всё его существо стремится вытолкнуть судно из своего чрева.       Холодные капли вырываются из пятен тяжелых, тёмных, как пороховой дым туч — они глухо падают на палубу, разрываясь на мелкие осколки, обжигая осмелившихся показаться мертвым дыханием.       В такие моменты рождаются истории про мстительных призраков, чьи фигуры можно различить в пелене дождя.       «Если заговоришь с ними, то проклятые воды заполнят твою глотку»       В такие моменты просьбы о помощи остаются неуслышанными.       «Если позволишь им подойти, то они заберут тебя за собой»       В такие моменты призраки теряются среди живых.       «Если примешь их слова за чистую монету, то отправишься в рундук морского дьявола»       В такие моменты призраки цепляются за чужие души, слепо обрушивая свою ярость на тех, кто окажется рядом.       Но не всех обречённых на земле удерживает месть или незавершённое дело — есть более прочная цепь и Доктору Дэвиду Ливси пришлось убедиться в этом лично.       Капли проходили сквозь бледную, почти прозрачную кожу, как если бы призрака не существовало, как если бы там было пустое место — он не чувствовал ни холода, ни прикосновений ветра; ничто неспособно навредить тому, что уже принадлежит другому миру.       Корабль резко накреняется, встаёт на дыбы, как взмыленная лошадь.       Повинуясь старой, человеческой памяти Дэвид ищет опору, тянется к мачте, пробует обхватить, но оступается — судно под ногами уходит вниз, этого достаточно, чтобы инстинктивно обратить едва различимый силуэт в рваное облако тумана, невесомую россыпь.       Крошечные, невзрачные огоньки проскальзывают между досок, падают; ниже и ниже, осев только на самой нижней палубе — уголок кока. Они сбиваются в пульсирующий комок, пробуют сформировать что-то, но следующий толчок сбивает их, отбрасывает в угол — к небольшой пирамиде из закреплённых ящиков; край призрачного тумана цепляется за натянутый ремень.       Вытягиваясь, собирается в руку, медленно — от «кисти» собираясь в тело вновь; если бы в нём билось сердце, то сейчас оно бы быстро-быстро, раненной птицей трепетало в груди.       Нужно было время, чтобы привыкнуть к такому существованию — новой судьбе.       Нескладно потянувшись, прислонившись к стенке, Ливси упирается в пол — не верит, не доверяет обманчивым чувствам.       Доски кажутся плотными, но если надавить сильнее, то можно провалиться глубже — в пучину вод.       У призраков нет тела — только хрупкая оболочка, линия, удерживающая их в утешительном человеческом облике.       Достаточно приложить немного силы, чтобы разрушить её, превратить в пыль.       — Тише, — выдыхает Дэвид; он опирается, перебирая руками, неспешно поднимается, — Ещё немного, — выпрямившись, застывает, прислушиваясь к шуму за пределами «кухни» — напоминающий рокот эха выстрела, голос моря заполнил воздух, заглушая любой посторонний для него звук.       Было ли — это серединой между миром живых и мертвых? Местом где стирается граница — местом, где не слышны слова живых, но видны тени мертвых.       Пустота внушала страх, но притягивала к себе, обещала приют — что-то в чреве корабля было якорем, упорно тянущим его душу за собой; сквозь смутные отголоски воспоминаний и образов.       «Кодекс»       Произошло что-то плохое. Неправильное.       Ответ был где-то здесь, скрыт среди вещей, обломков прошлого и тревожного настоящего.       Собственные шаги кажутся чужими пружинистыми, словно, нечто подталкивало его вперёд — вперёд к уютно сложенным в углу одеялам; гнездо.       Кто-то мог спал здесь, но под дрожащими кончиками пальцев едва ощутимая, грубая ткань остаётся холодной.       — Джим, — проблеск памяти, — Джим Хокинс, — склонившись, Ливси замечает что-то под краем — скрытое, спрятанное от чужих глаз.       Личное, но близко-знакомое.       Первое прикосновение проходит, как сквозь обжигающую родниковую воду — почти болезненно, второе вязнет в предмете, как в грязи, третье — цепляет одеяло, приподнимая.       Обёрнутая ремнем поясная сумка.       Достаточно легко встряхнуть, чтобы слабый замок поддался — открывшись, выпустить кусочек обгоревшего дерева.       Воспоминание, трепетное напоминание о том, что осталось позади.       Для живых давно остывшее, но в руках мёртвых ещё хранящее тепло.       Было ли оно причиной — тем, что не позволило неуспокоенной душе остаться у грубой могилы? Было ли оно нитью — якорем?       Множество вопросов кружило голову, сбивало мысли, превращая их часовой ход в детскую чехарду.       Нечто важное — оно должно было подсказать, но нарастающий шепот прошлого пугливо исчезает, стоит прозвучать крику — голосу человека.       Разлом между мирами становится больше.       Сквозь него крошка Линн видит, как окружённая блеклым туманом, размытая фигура, опустившись, рассматривает что-то на своей ладони.       Видение длится всего мгновение.